Запад Проклятых - Никки Сент Кроу
Но свободным себя не чувствует.
— Проснись, малыш.
Глаза Габриэля медленно приоткрываются. Искры фейерверков сменяются мерцанием факельного пламени.
Ведьма стоит в коридоре за пределами его камеры.
Габриэль стонет и снова оседает на камень.
— Я бы предпочёл не просыпаться.
— Каким тебе показался твой брат?
— Как будто ты сама не знаешь.
По руке Габриэля бьёт разряд, вспышка магии обрушивается на него, словно молния.
— Эй!
Он резко выпрямляется и растирает больное место. Вся шипучая лёгкость Масла исчезает, и реальность снова обрушивается на него.
— Разве недостаточно пытки в том, что ты держишь меня здесь пленником, хотя я не совершил никакого преступления?
— Ты пленник не из-за того, что сделал, а из-за того, что можешь сделать.
Ведьма уже не впервые навещает его в подземельях. И не впервые выуживает у него сведения о братьях. Но почему-то сейчас всё ощущается иначе. Она всегда уходила от его требований ответить, почему именно он в плену. Они говорили о чём угодно другом. В некоторые дни она рассказывала ему, какого цвета проклятое небо, каков на вкус холодный воздух. В некоторые дни делилась с ним едой, говорила о своём детстве и спрашивала о его.
Но никогда о том, почему он здесь. Он был убеждён, что никакие мольбы, сделки или приставания не освободят его. Только смерть. Или месть.
В конце концов он перестал спрашивать.
Так почему она говорит ему сейчас?
— Я не понимаю, — опираясь на каменную стену за спиной, чтобы удержать вес, он медленно поднимается на ноги. — Что значит «что я могу сделать»?
— Ты наверняка знаешь. У тебя талант находить потерянное. Талант, который ты унаследовал от отца.
Габриэль едва знал своего отца. Всё, что у него было, — это собрания вещей, связанных с этим человеком. Собранные истории, собранные безделушки.
Он должен был быть любовью всей жизни его матери, её предначертанным. Габриэль был младшим из братьев, и у всех у них были разные отцы. Его мать была непостоянной женой, и любовь, казалось, всегда ускользала от неё, а её мужчины были такими же недолговечными, как пустынные миражи.
Отец старшего брата Габриэля погиб в небольшой стычке в глубинных землях Оз, в битве за сталь, богов и землю. Отец его второго старшего брата исчез ещё до того, как тот родился.
А его отец…
Его убил бог.
Мать не позволяла ему забыть об этом, но если всё, что было у Габриэля, — истории, то эта, подробности смерти его отца, была той самой историей, которой он отчаянно хотел обладать, и единственной, что всегда оставалась вне досягаемости.
Какая причина могла быть у Кардинального Бога, чтобы убить простого смертного мужчину?
Габриэль подносит руки к металлическим прутьям, обхватывает их пальцами. Они так долго были его домом, что он начал считать их продолжением себя. Коваными железными рёбрами, за которые можно хвататься и трясти, пока лёгкие не заболят.
Его кости крепкие. Они никогда не поддаются.
— Поэтому ты всё это время держала меня в плену? — спрашивает он теперь ведьму. — Чтобы я нашёл для тебя что-то?
В прорезях её золотой маски взгляд становится расфокусированным.
Когда-то он боялся ведьмы до ужаса, но они уже годы были странными сожителями, и он подозревает, что по-своему к ней привязался. Может, она искривила его разум, заставила считать её мягкой, тогда как весь Оз считает её острой и жестокой.
Даже если это правда, ему нравится верить, что единственное, что он получил в своём плену, — это знание Ведьмы Запада, знание, не похожее ни на какое другое.
— Наоборот, — её голос тихий, шёпот.
— В каком смысле?
Она вздыхает, затем заводит руки за голову и расстёгивает ремешки маски.
Когда её истинное лицо открывается, она облизывает губы, закрывает глаза и выдыхает.
Её третий глаз, тот, что в центре лба, цвета макового молока, остаётся открытым. У него нет зрачка, поэтому невозможно понять, куда он смотрит, но у Габриэля всегда возникает отчётливое ощущение, что он заглядывает ему в душу.
— Ты пленник здесь, — говорит она, — чтобы потерянное оставалось потерянным, пока его не придёт время найти.
— И что это за потерянная вещь?
— Не вещь, — она открывает глаза и снова сосредотачивается на нём. — Бог.
ГЛАВА 17
ДОРОТИ
Кукурузное поле наконец заканчивается, и там, где оно заканчивается, начинается лес, и я тут же начинаю скучать по уютной привычности посевных полей. Кукурузу я понимаю, лес — нет. А в таком месте, как это, кажется вдвое вероятнее, что среди деревьев может обитать что-то пугающее.
Не собираюсь в этом признаваться, но я благодарна за Рука. Другой человек рядом, разговоры, возможность занять мысли — всего этого достаточно, чтобы отвлечь тревогу и моё буйное воображение.
Я не хочу думать о том, какие чудовища могут жить в тёмных лесах Оз.
Вместо этого я хочу узнать всё, что только можно узнать о красивом «пугале».
Пока мы идём, он опирается на меня, но я подозреваю, что часть веса он удерживает сам, чтобы не придавить меня. И всё же тепло его близости — желанный подарок, и я крепко держу руку у него на талии.
Я очень не хочу замечать твёрдые мышцы под его жакетом.
Но замечаю.
Пока мы идём, он задаёт мне вопросы:
— Какой у тебя дом?
Тото трусит впереди, пытаясь поймать светлячка.
— Не слишком далеко, Тото!
Руку я говорю:
— Канзас тихий и по-своему красивый, но выхода к морю у него нет. Фермерские земли, куда ни глянь. Полагаю, это хорошо, если тебе нравится заниматься фермерством.
— А тебе не нравится?
Я думаю об Эдварде и жизни, которую он мне обещал: собственная ферма, семья. Должна ли я ему и себе хотя бы попытаться это полюбить?
— Нет, — слово срывается слишком быстро. — То есть Канзас — мой дом, а дом я люблю.
— Но не фермерство.
— А ты? — спрашиваю, меняя тему. — Не хочу лезть не в своё дело, но я заметила, что у тебя на руках нет мозолей. Ногти аккуратно подстрижены. Значит, ты, должно быть, занимаешься чем-то помимо тяжёлого ручного труда.
Он вытягивает перед нами правую руку. На ней нет никаких особых примет. Ни татуировок. Ни шрамов.
— Ты наблюдательна, Канзас.
Я собираюсь снова поправить его насчёт имени, но решаю, что это прозвище мне не мешает.
— Просто руки с мозолями мне знакомы,
