О мече и серебре - Дженьюари Белл

Половина меня не верит в это, особенно учитывая вражду между нами, но вот доказательство того, что мне, в отличие от моих ночных страхов, не приснилось.

Огромные следы на снегу. Я приседаю на корточки, разглядывая их, растопыриваю пальцы и кладу свою ладонь в углубления, оставленные огромным существом. Остается еще место.

— Чтоб меня, — ругается он.

— Спорить не буду, — сладко говорю я.

Он не отвечает, впрочем, просто обходит следы кругом, останавливаясь, чтобы убрать волосы с плеч, тщательно натягивая их поверх заостренных ушей.

Не то чтобы я за ним следила.

— Директ.

— Быть не может, — я встаю, отряхивая руки о штаны.

— Лучше проверь, не стал ли твой мул чьим-то ужином.

Паника сжимает меня, глаза широко распахиваются.

— Грибок? — зову я, бросаясь к краю поляны, где привязала его прошлой ночью.

Грибок фыркает, сонно идя ко мне, длинные уши навострены.

О, богиня. Я закрываю глаза и поднимаю лицо к небу, делая огромный вдох облегчения.

— Ты цел. Все хорошо. — Я хлопаю его по шее, а когда поворачиваюсь, вижу, что Меч смотрит на меня с расчетливым выражением, его красивые глаза сужены.

— Значит, не мясо, — говорю я, словно мне все равно. Не нужно ему знать, как сильно я люблю это глупое животное. Не нужно, чтобы он использовал это против меня, как Сестры Солы.

Грудь сжимается, и я встряхиваю волосами.

— Думаю, в тебе и так достаточно мяса для всех. — Я снова неприлично подмигиваю ему и в награду получаю мрачный взгляд.

— Я думала, директы вымерли. — Я все еще ласково глажу Грибка по шее и заставляю себя хлопнуть его еще раз, прежде чем отвернуться.

— Они принадлежат богине Дирде, — говорит он низким голосом, его внимание снова полностью на огромных следах, усеивающих стоянку. — Не думаю, что многие еще существуют, учитывая войны.

— Войны? — Я хмурюсь, совершенно сбитая с толку. — Ты имеешь в виду попытку Достоя захватить Хеску? Достон, наш южный сосед, не проявляет уважения к Хесканской религии и магии, и их вторжения стали более серьезными в последние несколько лет.

Хаос, впрочем, полезен для бизнеса, так что я не особо задумывалась о них, кроме как избегала большинства заказов в южных частях Хески.

— Нет, — твердо говорит он, что нисколько ничего не проясняет.

Ясно. Значит, существует какая-то война, о которой я не слышала ни слуху ни духу, или же старина Меч немного отстал от жизни после своего пребывания в кутузке.

— Как там твои пальчики, старик?

— Готов убираться отсюда к чертям, — рычит он. — Не называй меня так.

— Стариком? — спрашиваю я. — Такому древнему, как ты, не стоит беспокоиться о такой мелочи, как возраст.

— Мужчиной, — поправляет он, отворачиваясь.

Ага. Мужчиной. Не хотелось бы, чтобы его ассоциировали с нами, ничтожными людьми. Я смотрю на его спину, на то, как рваная рубаха ложится на белые шрамы, некоторые из которых розовее и новее других.

Кто он, черт возьми, такой? У эльфов такие заостренные уши, или, по крайней мере, так говорят легенды, но он слишком крупный для эльфа, слишком широкий. Они должны быть стройными, изящными. В Мече нет ничего стройного или изящного. Мои глаза сужаются, когда я наблюдаю за его движениями. Изящно, точно, эффективно — он движется с грацией и легкостью, которые не вяжутся с его размерами.

Я кривлю губы. В нем должна быть кровь Фейри — хотя Фейри тоже считаются почти вымершими. Они сами себя погубили, фракции враждовали друг с другом от имени богов, пока эпоха Фейри не закончилась и не стала сказкой, которой люди пугали друг друга.

Может, ему и правда тысяча лет.

Мысль окрашивается тревогой.

Отогнав ее, я поворачиваюсь к заснеженной посуде от вчерашнего ужина, аккуратно все упаковывая. Напевая себе под нос за работой, я пытаюсь вспомнить то немногое, что знала о войне Фейри. Моя мать, бывало, держала меня на коленях, пахнущая свежим хлебом и лавандой, шептала сказки о давно погибших воинах Фейри, пока в очаге перед нами потрескивал огонь. Если закрыть глаза, я слышу ее голос, чувствую ее пальцы, когда она расчесывала и заплетала мои волосы.

Все, что я могу вспомнить, впрочем, это то, что она говорила мне каждую ночь перед сном.

«Я хочу, чтобы ты летала, маленькая птичка. Я хочу, чтобы ты парила».

Как бы я хотела помнить ее лицо.

Как бы я хотела увидеть ее снова.

Комок подступает к горлу, и я держусь за ощущение ее теплых пальцев в моих волосах еще мгновение, прежде чем оно исчезает так же быстро, как и появилось.

Глубоко вздохнув, я продолжаю работать. Она бы хотела, чтобы я боролась с этим проклятием. Она бы хотела, чтобы я жила.

Решимость расправляет мои плечи.

Меч быстро разбирает палатку, и вдвоем мы опустошаем лагерь. Грибок фыркает, когда я навьючиваю на него сумки, полные моих нечестно нажитых богатств.

Меч может смотреть свысока на мое ремесло, но он явно не против пользоваться тем, что я украла.

Я откладываю этот факт на потом, чтобы при случае ткнуть им ему в нос.

Ликующая ухмылка расползается по моему лицу при этой обнадеживающей мысли, и я даже умудряюсь тихонько напевать, заканчивая привязывать все к своему верному мулу.

«Воробей с ветки на ветку порхает,

песнь ее скорбна.

Птенцов ее жестоко забрали,

зимняя последняя вина».

Я замолкаю, прислоняясь лбом к теплой шее Грибка. Бедная птичка.

Снег покрывает мои сапоги на меху, когда я поворачиваюсь, сердце необъяснимо тяжелое. Снег — свежий, белый и чистый, сверкающий в слабом зимнем солнце — покрывает все, сугробами нависая на каждой ветке.

Была ли я когда-нибудь такой? Свежей? Чистой?

Может, это и не стоит того — этот квест по поиску лекарства, время, которое я проведу с другим человеком, который так явно меня презирает. Может, я заслуживаю этого — и проклятия, и его ненависти. Может, мне стоит сдаться, всерьез запить и упиваться жалостью к себе, пока проклятие не укоренится по-настоящему.

«Я хочу, чтобы ты летала, маленькая птичка».

Моя мать не хотела бы, чтобы я сдавалась. Моя семья хотела бы, чтобы я жила.

— Сомневаешься?

Я вздрагиваю, осознавая, что Меч внимательно за мной наблюдает, его мускулистые руки напрягаются, когда он скрещивает их на груди.

Странно, как вопрос выбивает меня из моего мрачного забытья.

— Если я о себе не позабочусь, никто другой не позаботится. — Это не настоящий ответ, и от того, чтобы произнести это вслух, я чувствую себя неописуемо маленькой. Никто другой не позаботится.

Я, может, и