Он мой Июнь - Евгения Ник

— Идем.

Брюнетка разворачивается и направляется вперед, но я тут же ловлю ее за руку.

— Куда рванула? Рядом иди.

— Я не собака, — внезапно ощетинивается, оборачиваясь через плечо.

— Если не закроешь рот, то ты будущий труп.

Сглатывает. Все-таки не так уж ей и плевать на свою жизнь. Молча идет вперед, я держу ее за запястье так крепко, что вывернуться без вариантов. Мы проходим по широкому коридору, слышно только наше дыхание и тихие шаги. Напряжение в воздухе можно резать ножом. Желательно самурайским — настолько оно плотное.

— Здесь, — глухо говорит, останавливаясь перед дверцей, замаскированной под шкаф.

— Быстрее, — приказываю.

Женщина нагибается, копошиться, затем панель открывается. За ней — сейф. Большой, дорогой, кодовый. Она вводит комбинацию без колебаний. Щелчок.

— Открывай, — толкаю ее в спину.

Беспрекословно слушается. Внутри — золото, часы, пачки долларов, евро и рубли, какие-то бумаги. Я быстро осматриваю содержимое, взгляд цепляется за часы, одни из которых — Patek Philippe. Знаю, эти стоят как машина.

— Это все мужа? — спрашиваю резко, грубо.

Она поднимает на меня глаза. Медлит. Потом кивает.

— Это… его. Мое внизу, в коробке.

Я прослеживаю ее взгляд, нахожу коробку. Открываю, осматриваю, но… Хер знает почему — не трогаю. Просто беру все остальное: деньги, золото, часы, ничего лишнего. Бумаги не трогаю.

— Забирай все, — говорит она вдруг. Хватает свою коробку и пихает мне в руки. — Не строй из себя хоть немного хорошего. Это тупо.

Усмехаюсь.

— Мне не нужна твоя подачка, королева. Все, что мне надо, я забрал.

Перекидываю добычу в рюкзак. Движения отработанные, уверенные. Не спешу, но не теряю темп. Она молчит. Стоит, как вкопанная. Смотрит на меня так, будто пытается запомнить.

— Тебе этого хватит? — вдруг спрашивает. Голос глухой, почти шепчет. — Есть еще…

— Что? Бабки? — скептически прищуриваюсь.

Она мотает головой. Резко. Почти отчаянно. Губы сжаты, глаза загорелись.

— Что еще есть? — делаю шаг, дергаю ее к себе. — Ну⁈

Пауза.

— Я, — выдыхает. — Забери меня с собой.

Тишина. Секунда. Две. Три.

— Что? — медленно спрашиваю, решив, что ослышался.

— Забери. Меня. С собой. Я все равно не останусь здесь.

Смотрю на нее. Долго.

В голове каша. Не по плану. Не по правилам.

— Ты ебанулась, — шепчу. Без злобы. Даже не с насмешкой, с каким-то изумлением. — Нахер ты мне сдалась, мамочка? Борщи мне готовить будешь? — давлю смешок.

Замолкаю. По плечам мурашки побежали. Неприятно, что я ее так назвал. Никакая она не «мамочка» — шикарная женщина.

Она все еще смотрит. Ни шагу назад. Не умоляет. Не бросается в рыдания. Просто предлагает себя, как факт. И ждет, что я передумаю.

Поднимаю с пола рюкзак, забрасываю себе на спину.

— Развернулась и пошла в ванную.

— Зачем?

— Затем. Быстро, — давлю металлом в голосе.

Ее губы начинают дрожать, блеск в глазах тухнет. Разворачивается, идет. Перед дверью в ванную комнату останавливается, немного поворачивает голову.

— Губы твои… вкусные.

Открывает дверь и входит в глухую тьму. Садится на край ванны, голова опущена.

Закрываю дверь, поворачиваю замок.

Достаю рацию из внутреннего кармана куртки.

— Соболь? Все чисто. Полный. Выхожу.

— Принято, — отзывается хриплый голос в ответ. — Жду на точке.

Короткий сигнал. Выключаю. Быстро осматриваюсь, проверяю, не оставил ли чего. Все чисто.

Сваливаю.

На улице уже начинает светать, но тихие улицы спят.

Прыгаю в неприметную машину. Соболь молча кивает и трогается с места. Едем в тишине.

В какой-то момент сжимаю пальцы в кулаки. Суставы белеют.

«Губы твои… вкусные.»

Блять.

Не должен об этом думать. Но все равно перед глазами ее взгляд, губы, плечи.

— Черт!

— Индиго, что такое? — Соболь бросает взгляд.

— Долго с сейфом возился, — тут же сочиняю на ходу.

— Не парься, все было тихо. Даже кошки не пробегали.

Дома долго смотрю в потолок и не могу понять: кто вор? Я… или она? Потому что с момента, как я покинул дом, только о ней и думаю. А если она не выберется из ванной, а если Новиков не вернется завтра? А если… сука… а если она беременна или у нее астма?

С трудом засыпаю ближе к десяти утра. Но и во сне она не отпускает меня.

Стоит, одетая в растянутую футболку. Мою. Нагишом под ней, я это знаю. Темные соски просвечивают, сквозь ткань.

Подхожу. Не могу не подойти. Ее губы приоткрыты, грудь вздымается.

— Забери меня, — шепчет. — Забери, красавчик.

Срываю с нее футболку. Она не сопротивляется. Кожа — теплая, гладкая, светлая, руки ложатся мне на шею, а потом зарываются в волосы. Тянет. Требует. Вжимается.

Сука, это сон, я понимаю это и одновременно не понимаю. Толкаю ее к стене, впечатываю поцелуем. Грубым, голодным, почти болезненным. Он дергается, стонет.

Поднимаю, вдавливаю в стену, проникаю резко, жадно. Не даю привыкнуть. Не хочу нежности. Хочу ее. Всю. Здесь. Сейчас. В этом треклятом сне.

Брюнетка выгибается, ногтями впивается мне в спину, губами в шею.

— Еще, — шепчет, — не останавливайся.

Я двигаюсь быстрее. Сильнее.

Она срывается первой, цепляется за меня и тонет. И топит меня в своих криках. Кончаю, рыча диким зверем. Зажмуриваюсь.

А потом… Резкий холод.

Открываю глаза. Пот на лбу. Сердце в горле. Стояк колом. На боксерах мокрое пятно от смазки.

Ну привет. Я вроде давно не подросток. Так какого?..

— Твою мать, Марина! — неожиданно для себя вспоминаю ее имя. Бросаю беглый взгляд на часы и подрываюсь с кровати.

Одиннадцать ночи. Нормально я поспал.

Быстро собираюсь, заталкиваю пистолет в пояс — на всякий случай, мало ли.

Попадаю в поселок тем же способом. Со стороны леса.

Чем ближе к дому Новиковых, тем больше сомнений в правильности своих действий. Если Соболь узнает — мне конец. Причем, в прямом смысле. Я прекрасно понимаю, что конкретно рискую, но сойду с ума, не узнав, что с Мариной.

Зря я ее оставил.

К моему удивлению, дом выглядит точно так же, как и вчера.

— Да быть того не может… — бормочу себе под нос.

Через несколько минут я уже поднимаюсь на второй этаж. Прохожу в спальню и замираю напротив ванной комнаты.

Толкаю дверь.

Темно. Тихо.

— Марина? — зову почти шепотом, сам себе не веря.

Не слышно ничего.

Сердце бьется глухо, в висках — молот долбит. Пистолет в руках, но ощущается нелепо. Тоже мне герой.

Глаза постепенно привыкают к темноте, но я все равно, включаю фонарик. И тогда вижу ее.

Лежит на боку в ванне. Колени поджаты. Волосы растрепались, рука подпирает щеку. Живая. Но не шевелится. Только дыхание прерывистое, тихое, как у загнанного