Сводный дядя, или Р̶а̶з̶м̶е̶р̶ Возраст имеет значение (СИ) - Рика Лав

Я кусал и целовал ее нежную кожу на внутренней стороне бедра, все ближе и ближе к самому естеству. Я чувствовал ее запах, густой, сладкий, возбуждающий. Ее несдержанные стоны сводили с ума.

— Молчи, — приказал и, зацепившись зубами за резинку трусиков, стащил их вниз, обнажая ее полностью.

Она была прекрасна. Вся розовая, влажная, трепещущая. Я не стал медлить.

Приник к ее киске ртом, вырывая стон из сочного рта чертовки. Мой язык нашел ее маленький пульсирующий бугорок и принялся ласкать его — быстро и жестко.

Лилит вскрикнула, ее пальцы впились в мои волосы, прижимая ближе. Я ввел в девушку два пальца, чувствуя, как ее тесные, бархатистые стенки судорожно сжимаются вокруг них.

— Да… вот так… — я рычал прямо в ее лоно, мои пальцы двигались в такт моему языку.

Она не могла больше стоять, ее тело выгибалось в дугу, стоны стали громче, отчаяннее, она начала метаться, теряя контроль.

— Михэль… пожалуйста… я не могу больше… — бедра Лилит сами искали большего контакта.

— Кончай, — скомандовал ей, ускоряясь, и всосал губами ее клитор, заставляя девушку вскрикнуть.

Ее тело взорвалось мощной, долгой волной оргазма. Она кричала, конвульсивно сжимая мои пальцы внутри себя, пока на обмякла, едва дыша.

Я поднялся, чувствуя ее вкус на своих губах, и развернул девушку спиной к себе, грубо прижал ее грудью и руками к холодной стене лифта. Заставил прогнуться в пояснице, выставляя свою округлую попку.

— Какой же ты… ненасытный… — прошептала Лилит голосом, полным изнеможения и странного восхищения.

— Ты еще не видела, насколько я ненасытен, — я провел головкой члена по ее мокрым, разбухшим губам, собирая ее соки, дразня и ее, и себя. Ударил членом по попке легкими шлепками, заставляя ее вздрагивать и стонать.

— Войди в меня… пожалуйста, — Лилит умоляла, подаваясь назад, навстречу мне.

— Скажи, чья ты? — я продолжал водить головкой по ее киске, не давая ей того, чего она так отчаянно хотела.

— Твоя! Твоя! — закричала она в стену.

Одним глубоким, жестким движением вошел в нее до самого конца.

Лилит вскрикнула. Она была невероятно тесной, как будто у нее вообще секса не было до этого. Эта мысль заставила меня застонать сквозь зубы.

Я начал двигаться — не просто грубо, а животно, вымещая на Лилит всю свою злость и желание. Стенки лифта дрожали от наших движений.

— Только не останавливайся… — стонала она в иступлении.

Тогда я развернул ее к себе, поднял, и она обвила меня ногами вокруг талии, прижавшись спиной к стене. Я вошел в нее снова, глядя прямо в ее глаза.

Теперь это было не только животный секс, но и что-то большее. Я целовал ее, стирал губами слезы с ее щек, шептал ей нежные слова, и Лилит отвечала мне с той же страстью.

Она кончила на мне снова, сжимая ножками, судорожно выкрикнув мое имя, а я наслаждался тем, как ее киска обхватывает мой ствол, а изящные женские руки обнимают шею.

Дождавшись ее последней дрожи, я вышел из нее, резко развернул ее к стене и, с глубоким стоном, обдал горячими струями ее спину и упругую, покрасневшую попку, слыша на краю сознания ответный стон девушки.

Мы стояли, тяжело дыша, прислонившись к стене лифта.

Лилит медленно обернулась, нажимая на панели лифта «пуск», отчего кабина дернулась и пришла в движение. Лицо девушки было залито слезами, губы распухли от моих поцелуев, а глаза…

Боже, ее глаза сияли такой обнаженной, беззащитной, абсолютной эмоцией, что у меня физически сжалось сердце.

— Я люблю тебя, Михэль, — прошептала Лилит, и эти тихие слова прозвучали громче любого выстрела, ударив меня прямо в душу.

Все тепло и расслабление исчезло, сменившись леденящим ужасом. Я отпрянул от девушки, словно ее признание могло меня обжечь.

Любит. Черт возьми, она любит меня. Идиот. Самодовольный, слепой идиот! А куда, по-твоему, все это вело? Ты думал, это просто игра? Секс? Выпуск пара?

Ты видел, как она смотрит на тебя! Ты слышал слова Вадима!

— Лилит… нет… — я попытался найти слова, любые слова, которые могли бы остановить этот сходящий с ума поезд. — Это… это невозможно.

Но ее глаза, полные надежды, не позволяли мне отступить. В голове пронеслись слова моего сводного брата, друга: «Я доверяю тебе, как самому себе».

Сейчас они прозвучали как приговор. Как холодный душ, отрезвляющий и беспощадный.

Вадим был прав. Он доверил мне свою дочь. А я… я воспользовался ее уязвимостью, ее максимализмом, ее наивной верой в сказку.

Наш возраст, наша статус «дяди и племянницы», вся эта неизбежная грязь и пересуды, которые полетят в ее сторону, если мы будем вместе…

Я не мог с ней так поступить. Не мог стать для нее тем, кто сломает ей жизнь.

— Но я люблю тебя! — в ее голосе зазвучала настоящая паника, когда она увидела борьбу на моем лице. Она потянулась ко мне, но я отступил еще на шаг.

Мне нужен был щит. Большой, уродливый, но надежный щит, который оттолкнет ее раз и навсегда.

— Опомнись, девочка, — выдавил, глядя куда-то мимо нее, на металл стены. Ложь обжигала мне губы, как кислота. — Если помнишь, у меня есть невеста, Лилит.

Девушка замерла. Все ее счастье, вся нежность, весь тот свет, что сиял в ее глазах секунду назад, мгновенно испарились, сменившись шоком, болью и недоверием. Она смотрела на меня, как на незнакомца.

Как на чудовище.

— Что? — этот вопрос был полон такой растерянности, что мне снова захотелось прижать ее к себе и сказать, что это все ложь.

Но в этот миг двери лифта с легким, предательским шолохом разъехались, открывая пустой холл. Мое спасение и наказание. Я использовал это.

Вышел наружу, не глядя на девушку, на автомате поправляя мятую рубашку непослушными руками.

— Прощай, Лилит, — бросил ей через плечо, заставляя свой голос звучать холодно и отстраненно, как будто мы только что обсуждали погоду.

— Что⁈ — ее голос сорвался на визг, полный неподдельного, дикого ужаса. Она кинулась ко мне, но двери лифта уже начали неумолимо сходиться. — Что значит «прощай»⁈ Михэль! Объясни! Это шутка⁈ Ответь мне!

Я не обернулся.

Пошел прочь, заставляя себя делать шаг за шагом, чувствуя, как у меня за спиной смыкаются створки, за которыми остается она — полуголая, растрепанная, с абсолютно разбитым, уничтоженным сердцем, в котором больше нет ни капли светлой, безумной любви, которую я видел минуту назад.

И так будет лучше.

— Прощай, моя дьяволица, — прошептал я в тишину здания.

Я