Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
— Прости, сестра, — прошептала она, глядя на луну. — Но ты мешаешь. Ты всегда мешала. Своей алой, кричащей, неуправляемой жизнью. Но ничего. Скоро всё встанет на свои места. Свет поглотит тьму. Или то, что вы называете тьмой. А на самом деле — всего лишь жизнь.
Она усмехнулась собственным мыслям, поправила кружевной пеньюар и грациозно скользнула в постель, где её уже ждали мягкие подушки и шёлковые простыни. Завтра предстоял тяжёлый день. День, когда она снова выйдет на сцену в роли невинной жертвы. И никто — ни сестра, ни ледяной принц, ни даже собственный отец — не догадаются, кто на самом деле дирижирует этим спектаклем.
Вечер следующего дня выдался на удивление тихим и ясным. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, и длинные тени от дворцовых башен тянулись через внутренние дворы, словно призрачные стражи, готовящиеся к ночному дозору. Воздух, напоённый ароматами отцветающих роз и влажной земли, был тёплым и ласковым, и, казалось, сама природа сговорилась создать иллюзию мира и покоя.
Скарлетт возвращалась из малого тронного зала, где провела несколько часов, изучая старые протоколы заседаний Совета в поисках новых зацепок. Голова гудела от вороха цифр, дат и имён, а перед глазами всё ещё стояли страницы пожелтевших документов. Она шла неспешно, позволяя вечерней прохладе остудить разгорячённые мысли, и думала о Тиаре. О том, как сестра обнимала её прошлой ночью, как дрожала в её руках, как благодарила за предупреждение. И о том странном, ледяном блеске, который ей почудился в глазах Тиары на одно короткое, страшное мгновение.
«Почудилось, — убеждала она себя. — Ты слишком много подозреваешь. Слишком долго искала врагов. Ты видишь тени там, где есть только свет».
Но слова Генриха жгли память: «Берегитесь самого яркого света. Там, где слишком светло, тени становятся невидимыми».
Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Сейчас важнее другое. Нужно встретиться с Рэйдо, рассказать ему всё, что она узнала от Генриха, и вместе разработать план защиты. От Культа. От тех, кто охотится за их магией.
И в этот самый миг тишину вечера разорвал крик.
Пронзительный, полный ужаса женский крик, донёсшийся из восточного крыла, где находилась малая дворцовая часовня. Скарлетт узнала этот голос мгновенно. Тиара.
В одну секунду усталость исчезла, мысли о Культе и заговорах отступили на задний план. Осталось только одно: сестра в опасности. Скарлетт сорвалась с места и побежала, раздирая пышные юбки своего тёмно-бордового платья, чтобы не мешали двигаться. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, но она не останавливалась. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни, и в этом беге не было ни стратегии, ни расчёта — только древний, животный инстинкт защиты крови.
Она влетела в длинный, узкий коридор, ведущий к часовне, и картина, открывшаяся ей, заставила кровь застыть в жилах.
Тиара стояла, прижавшись спиной к тяжёлой дубовой двери, и её белое, как первый снег, платье было испачкано пылью и чем-то тёмным, похожим на грязь или… кровь. Её окружали четверо. Четверо в чёрных, бесформенных балахонах, с надвинутыми на лица капюшонами, из-под которых не было видно ничего, кроме зловещей пустоты. В их руках поблёскивали кривые кинжалы, а в воздухе пахло озоном и гнилью — верный признак тёмной магии.
Они надвигались на Тиару медленно, смакуя её ужас, играя с ней, как кошки с мышью. Один из них уже занёс руку для удара.
Скарлетт не думала. Она просто взорвалась.
Её магия, всегда такая живая и неукротимая, выплеснулась наружу единым, ослепительным алым всплеском. Воздух вокруг неё загустел, заискрился, и десятки алых лепестков, острых, как бритва, сорвались с несуществующих роз и метнулись в нападающих. Двое из них вскрикнули, отшатываясь, закрывая лица руками, по которым тут же потекла кровь. Но остальные двое не отступили. Они развернулись к Скарлетт, и в их пустых капюшонах зажглись два багровых огня — глаза, полные ненависти.
— Скарлетт! — закричала Тиара, и в этом крике смешались ужас, надежда и что-то ещё, что Скарлетт не успела различить. — Спаси!
Скарлетт рванула вперёд, не обращая внимания на опасность. Её ладони вспыхнули алым, и она ударила по ближайшему противнику волной чистого жара. Тот зашатался, его балахон задымился, и он рухнул на колени. Но второй оказался быстрее. Он уклонился от её атаки и, прежде чем Скарлетт успела среагировать, полоснул кинжалом по её предплечью.
Боль была острой, но не сильной — царапина, не больше. Однако кровь, тёплая и липкая, тут же залила рукав, и Скарлетт на секунду отвлеклась, взглянув на рану. Этого мгновения хватило, чтобы нападающий занёс руку для нового, смертельного удара.
И в этот миг воздух в коридоре превратился в лёд.
Рэйдо появился как всегда — внезапно, бесшумно и смертоносно. Его глаза горели холодным синим пламенем, а от его рук, поднятых в боевом жесте, расходились волны такого мороза, что каменные плиты пола покрылись инеем за одно мгновение. Он не стал церемониться. Просто щёлкнул пальцами, и нападавший, замерший с занесённым кинжалом, превратился в ледяную статую. Его балахон, его руки, его лицо под капюшоном — всё сковал абсолютный, вечный холод.
Остальные трое, те, что ещё могли двигаться, не стали испытывать судьбу. Они бросились врассыпную, исчезая в тенях, как тараканы при свете. Двое из них волочили третьего, раненого лепестками Скарлетт. Рэйдо рванул было за ними, но Скарлетт остановила его жестом.
— Не надо, — выдохнула она, прижимая руку к раненому предплечью. — Поздно. Они уйдут. Сначала… сначала Тиара.
Они оба обернулись к младшей принцессе.
Тиара стояла там же, у двери, и выглядела так, будто сама смерть только что прошла мимо неё и передумала забирать. Её лицо было белее её платья, огромные глаза, полные слёз, смотрели на сестру с такой смесью ужаса, благодарности и обожания, что у Скарлетт сжалось сердце. Вся её одежда была в пыли, волосы растрепались, а на щеке алела длинная, тонкая царапина — видимо, зацепили всё-таки, прежде чем она успела закрыться.
— Тиара, — Скарлетт шагнула к ней, протягивая здоровую руку.
И Тиара сорвалась с места. Она бросилась к сестре, вцепилась в неё так, будто та была единственным спасением в этом мире, и разрыдалась. Не театрально, не напоказ, а по-настоящему —
