Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
– Их было не двое, а куда больше… тем, кому я давал яд. Но остальных я спас!
Невероятно, но в голосе Кузина даже мелькнула гордость.
– Зачем вы вовсе давали им яд? – спросил Кошкин.
И с ответом Кузин на сей раз долго тянул.
– Вам никогда меня не понять! – в отчаянии высказался он все же. – Такому как вы – не понять…
И, обведя мутным взглядом их троих, остановился именно на Воробьеве. Хмыкнул:
– А вот вы, Кирилл Андреевич, может, и поймете. Вам-то, небось, известно, каково это – быть вторым номером, вечным шутом гороховым. Быть тем, тем, кто вечно таскается за приятелем, которого действительно приглашают и хотят видеть. Им, нашим приятелям, всегда достаются лучшие отметки, лучшие места на службе, лучшие женщины – такие, о которых мы с вами и мечтать не смеем. А приятели их еще и отвергают – оттого, что умудряются найти в них некие изъяны. Единственный раз за всю свою жизнь я оказался на месте Калинина – когда он спас Морозову и сказал, будто это моя заслуга! Меня тогда наградили, бумагу дали… о, как они все тогда смотрели на меня! Мне до самой смерти – и на каторге, и на виселице не забыть тех взглядов! Восторженных! Влюбленных! Словно я божество какое! И… словом, я не смог побороть соблазн увидеть эти взгляды еще раз. Ведь это несложно – их заполучить… Девушка принимала немного яда – я добавлял отраву ей в воду или в сладости. Потом она уходила, а вскорости начинался приступ. И я один знал, как действовать. Запомнил, как все делал Калинин. И когда девица снова начинала дышать – я вновь и вновь ловил на себе эти восхищенные взгляды…
– Если все было несложно, то почему те две девушки все же умерли?
Кузин пожал плечами, будто бы искренне этого не понимая:
– Видимо, я ошибся. Неправильно рассчитал дозу. Я ведь все-таки не Господь Бог.
– Да уж, не Господ Бог, – не удержался от комментария Воробьев. – Да вы даже и не доктор.
Эпилог
– Вы, надеюсь, не приняли слова этого ничтожества, Кузина, близко к сердцу?
Тем же вечером – уже практически ночью – наскоро ужинали в столовой их пока еще общего дома. Кирилл Андреевич был молчалив, но молчалив далеко не как обычно. Кошкин поклясться был готов, что думает приятель сейчас вовсе не о науке.
– Вот еще… с чего бы? – хмуро глянул Воробьев в ответ. – Ручаюсь, доведись нам с вами учиться вместе – это вы бы у меня списывали, а никак не я у вас.
– Даже спорить не стану.
– Вот и славно. К слову, я уложил вещи и думаю завтра перебраться к матушке – она написала, что будет рада мне.
– И даже микроскоп упаковали?
– Разумеется!
– Что ж, вам не обязательно спешить с переездом. Если вы переживаете о Варе, то Соболева отправляется в Москву и пообещала доставить мою сестру к матери. Варе вскорости все равно возвращаться к учебе. А Петербургских каникул с нее достаточно. Соболева ведь сказала вам, что уезжает?
– Да, упомянула. Только мне все равно нет до этого дела с некоторых пор – помолвка расторгнута. Вы были правы во всем, что касается Александры Васильевны: из меня никудышный ухажер, и, видимо, она успела подыскать кого получше.
Воробьев сделался еще мрачнее, и теперь уж и не пытался скрыть раздражения своего к Кошкину. Кошкин изо всех сил старался того не замечать.
– Вот как… что ж, если вам станет легче, дело не в ваших ухаживаниях, а в том, что вы женаты. Знаки внимания от женатого человека вредят ее репутации, вот и все. Думаю, когда вы покончите с браком, у вас будет еще один шанс.
– Это она вам сказала тогда после бала? – едко поинтересовался Воробьев, будто бы на что-то намекая.
Кошкин пытался оставаться бесстрастным:
– Только не вздумайте ее ко мне ревновать.
– Отчего бы и не ревновать?! Вы с ней познакомились вперед меня! Может, она и на брак со мною согласилась тогда, чтобы к вам ближе быть! Я уж всякое передумал, Степан Егорович… Только не говорите, что не замечали ее взглядов и особого к вам расположения! Вы вот меня называете слепым, но мне и минуты наблюдений за вами хватило, чтобы все понять!
– Что бы вы там ни поняли, – холодно и твердо отозвался Кошкин, – мне нет дела до Соболевой. Она не в моем вкусе, если вам угодно.
– Это отчего же?! – и того больше обозлился Воробьев. – Да, в убийстве мужа либо жениха она пока что не подозревалась, зато до некоторого времени считалась чужой невестой! Вполне в вашем вкусе!
– Осторожней, Воробьев…
– Да, так и поступлю! Буду осторожен! Всего вам доброго!
Вконец взбесившись – чего Кошкин от приятеля даже не ожидал – тот вскочил и бросился к дверям.
– Воробьев! – окликнул его Кошкин, тоже вставая. – Не глупите, ночь на дворе – куда вы? На поиски приключений отправитесь хотя бы завтра.
Тот, впрочем, схватив сюртук и нащупав что-то во внутреннем кармане, и так задержался.
– Да, чуть не забыл… Одна из ваших многочисленных поклонниц, девица Старицкая, слезно просила вам передать!
Он небрежно вручил ему конверт.
Кошкин, несколько удивившись, развернул и бегло прочел записку.
Ничего особенного. Люба лишь просила передать Нине Юшиной, если вдруг увидятся, что на ее имя в Павловский институт пришло уже четыре письма от Алеши Минина. И что Люба с радостью переслала бы их, если б знала нынешний ее адрес, потому как наверняка эти письма были для Нины важны и дороги.
В постскриптуме Люба вскользь упомянула, что матушкина родня подыскала ей место гувернантки в одной хорошей московской семье, и что, наверное, она поступит на службу уже летом. А еще приложила их домашний адрес, по которому, если ему захочется, он может ей написать.
– Вы читали? – спросил Кошкин, когда Воробьев, все еще хмурый, все-таки уселся в углу, передумав уходить.
– Не имею привычки читать чужих любовных писем.
– Откуда тогда знаете, что письмо любовное?
– Неужто она спрашивает вашего совета по поводу своей научной статьи?
– Вы слишком предвзяты к барышням. Некоторые из них вполне интересуются и наукой. Калинин и Юшина сошлась как раз таки на почве… как вы там сказали, фармакогнозии?
– Благодарю покорно… чур меня от таких барышень, как Юшина. Лучше в монастырь уйти. Но вам это не подойдет, разумеется.
Кошкин поднялся
