Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
Кирилл Андреевич же, едва Кузин скрылся из виду, велел:
– Немедля подите к себе и запритесь!
– А что случилось? Дмитрий Данилович разве не должен быть в госпитале? – удивилась Старицкая, – и у нас вот-вот начнется ужин, нельзя запираться…
– Тогда отправляйтесь в столовую и будьте там! И подругам скажите никуда не ходить! – отмахнулся от нее Воробьев.
– Постойте! – опять задержала Старицкая и, быстро спустившись, вынула из кармана фартука конверт и протянула ему. – Вы не могли бы отдать это Степану Егоровичу? Пожалуйста…
– Ну хорошо… – пробормотал Воробьев и даже несколько растерялся.
Но размышлять о девицах и их записках было сейчас некогда.
Подниматься за Кузиным он не стал: широко шагая и переходя на бег, направился из вестибюля по коридору первого этажа. В самый конец, где находился кабинет Мейер. В институте Кирилл Андреевич бывал лишь однажды, но, благо, расположение комнат его они накануне изучали с Кошкиным на план-схеме.
Мейер в кабинете не оказалось, зато боковая дверь, выводящая на служебную лестницу, была распахнута настежь, и туда-то Воробьев бросился, не теряя времени. Перепрыгивая ступеньки, взлетел на этаж выше. Точно над кабинетом начальницы, он знал, располагалась докторская комнатушка, заваленная документами, а следом – лазарет, дверь в который тоже была раскрыта.
И все-таки Кирилл Андреевич опоздал…
Когда, запыхавшись, он вбежал в лазарет, бравый Костенко уже держал Кузина на мушке. Помимо них в лазарете находилось еще двое полицейских и трое понятые, включая начальницу института Мейер.
Кузин же, стоя у печи-«голландки», будучи бледнее стены и подняв над головой руки, непонимающе глядел, то на Костенко, то на прочих, а теперь и на Воробьева.
У ног Дмитрия Даниловича брошенным лежал револьвер на усыпанном пеплом паркете.
– Не понимаю ничего… – горячо и искренне лепетал Кузин. – Вы нарочно с господином Кошкиным это устроили? Искали эти ваши доказательства, чтобы меня, безвинного человека, оклеветать? Я не прикасался к револьверу! Вот вам крест! Вошел – а он на полу лежит. И тут на меня налетел вот этот, – он кивнул на Костенко, – признавайся, говорит, будто револьвер мой! Хоть вы что скажите, Кирилл Андреевич!..
Воробьев был зол да раздосадован, что Костенко его опередил. И все-таки взял себя в руки. С Костенко и остальными поздоровался уважительным кивком, а подойдя к Кузину, велел показать ладони.
Кожа его правой кисти, ровно, как и рукав сюртука, были перепачканы золой из печки.
– Мне нарочно руку выпачкали! – тотчас нашелся Кузин. – Чтобы на меня все свалить!
– У господина Костенко, как и у прочих полицейский, руки чистые, прошу вас заметить, уважаемые понятые, – громко оповестил Кирилл Андреевич. – А вот у господина Кузина – нет. Потому как он только что вынул орудие убийства из тайника, расположенного в кладке печи. Тайник с оставленным в нем револьвером был обнаружен господином Кошкиным несколько дней тому назад – о чем имеется соответствующий протокол. Тайник, предположительно, был сделан либо найден прежним главным врачом института и использовался для личных нужд. После же его смерти о тайнике знали лишь двое его молодых подручных – господин Кузин и покойный ныне доктор Калинин, которого вы, Дмитрий Данилович, хладнокровно застрелили в спину, покуда он набирал в шприц лекарство, дабы спасти Феодосию Тихомирову в ночь на первое мая сего года.
Кузин теперь смотрел из-под бровей, хмуро и снова тем незнакомым взглядом. Никакой беззащитной рассеянности в его глазах не было – только колючая злоба. Столько злобы, что Воробьев невольно отошел на шаг. Но голос его не дрогнул, Кирилл Андреевич ровно продолжал:
– Осознав, что совершили убийство, вы, Кузин, дабы обеспечить алиби и выставить все нападением грабителей, выстрелили себе в бок, рассчитывая нанести легкую рану. После вы спрятали револьвер в тайник и лишь потом стали помогать Тихомировой. Только было уже поздно. Ранили вы себя слишком тяжело и крайне неудачно: успели потерять много крови и лишились чувств прежде, чем сумели спасти девушку. Что лишний раз доказывает, что вы не только друг отвратительный, но и как доктор полностью несостоятельны.
Даже последнее утверждение не взволновало Кузина. Он лишь свысока усмехнулся, окончательно выйдя из образа, и пожал плечами:
– Вы ничего не докажете. Это все лишь ваши предположения: грош им цена на суде. А про револьвер – повторяю, в первый раз вижу!
И снова Воробьев был зол и обескуражен: этот человек, несомненно, виновен – но он отчего-то не спешил признаваться во всем и рассказывать о причинах преступления и подробностях… А причин тех, ровно как и подробностей, Воробьев и в самом деле не знал.
– Надо бы это… – подошел к нему Костенко, – Степана Егоровича дождаться. Да он ведь и велел настрого – без него не начинать. Таков ведь был план?
* * *
Удивительно, но повышать голоса и сыпать ругательствами Кошкин не стал, хоть имел на то полное право. Согласно их плану, разработанному и выученному вчерашним днем, Воробьеву следовало лишь повидаться с Кузиным да успокоить его по поводу заточения в госпитале. Сказать, что это, мол, для его же, Кузина, безопасности.
Везти Кузина в институт, разумеется, они тоже собирались, для чего возле лазарета и оставили засаду во главе с Костенко. Только привезти Кузина должен был сам Кошкин – несколькими часами позже.
– Это, разумеется, если мой план относительно девицы Юшиной удастся, и я буду все еще жив… – мрачно пошутил тогда Степан Егорович.
Радовался ли Кошкин, что жив, или по каким-то иным причинам, но он лишь один раз зыркнул на Воробьева недобро, а по поводу его самодеятельности ничего не сказал. Велел отвести к Кузину, запертому теперь в допросной комнате здания Департамента полиции на Фонтанке.
Костенко, отличившийся успешным задержанием с поличным, гордо прошествовал в допросную следом. Вошел и Воробьев, но предпочел тихо встать у стенки и пока что не злить Степана Егоровича.
Кошкин же, первое, что сделал, это выставил перед Кузиным пузатый флакон со змейкой. Спросил:
– Это ваше?
– Нет, – не моргнув глазом, солгал Кузин. Но потом откинулся на стуле, подумал немного и добавил: – однако мне известно, кому он принадлежит. Юшиной Екатерине Михайловне. Уж не знаю, где она взяла отраву, но бедняжка Дуняша Морозова по ошибке отпила из флакона и едва не погибла. Дуняша мне сама сказала после того, как я спас ее, сделав укол.
Кошкин его ответу как будто удивился:
– Разве вы спасли Морозову? Я полагал, что это сделал ваш коллега, доктор Калинин…
– Нет-нет! – пылко возразил Кузин. – О том имеются записи,
