Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
– А по поводу бедной Фенечки и вовсе… это какая-то подлая насмешка – обвинять меня в ее намеренном убийстве! Я ведь пытался спасти эту девушку до последнего – пока не рухнул без сознания! Да я едва сам не умер, оттого что пытался спасти ее, а не себя! Я и сейчас… ох…
Он схватился за бок и начал оседать.
Воробьев подскочил и помог дойти до койки. Сноровисто задрал на нем сорочку, желая осмотреть рану. Да и перебинтовать не мешало бы. Звать для этого лечащего врача Воробьев не стал – и сам справится.
Рана заживала весьма неплохо. Находилась ровно на боку, чуть ниже подмышки – в такой досягаемости, что, пожалуй, Кузин мог нанести ее и сам. Это и был главный аргумент Кошкина, будто подозреваемый сам в себя выстрелил, а вовсе не покойный Калинин.
К тому же на коже вокруг раны имели небольшие разрывы, расходящиеся радиально – как бывает, если приставить дуло вплотную. Что тоже говорило в пользу версии Кошкина.
С другой стороны, Кузин ведь и впрямь, рискуя жизнью, пытался спасти девицу Тихомирову. Его нашли подле ее койки, рядом с разбившимся шприцем.
– Нет, я не думаю, что это сделали вы, – решительно покачал головой Воробьев. – Сделали намеренно, я имею в виду. В лазарете был кто-то еще, несомненно. Прятался в докторском кабинете, вероятно, пока вы с Калининым боролись. Этот кто-то и дал Тихомировой яд. И он же после унес револьвер, который полиция так и не нашла.
– А зачем этот кто-то унес револьвер?.. – настороженно уточнил Кузин.
Кирилл Андреевич пожал плечами:
– Возможно, на нем имелась гравировка или иные следы, которые навели бы полицию на его владельца. Вы не помните ничего такого? Вы ведь держали револьвер в руках.
– Нет, не припомню… – покачал головой Кузин. – Мне не до того было, чтоб читать гравировки, уж простите. Однако, знаете, а ведь револьвер и правда был непростой – рукоять весьма необычная, из перламутра!
Воробьев в волнении даже встал на ноги:
– Рукоять из перламутра? Это может быть уликой. Отчего же вы сразу не сказали Степану Егоровичу?!
– Да я, кажется, говорил… видно, Степан Егорович просто значения не придал.
– И весьма зря!
Воробьев теперь сам принялся выхаживать по комнате, размышляя, что же с этой новостью делать. И вдруг въедливо поглядел на Кузина:
– Скажите-ка, Дмитрий Данилович, ведь вы обмолвились однажды, что вам померещилась некая дама, пока вы были без сознания. Но потом вы от своих слов отказались. Так была она или нет? Скажите откровенно! От этого зависит ваша судьба!
Кузин смотрел на него измученно и жалко, держался за бок и едва не плакал. Простонал:
– Я не уверен… но я и впрямь как будто видел кого-то в лазарете. Думаю, что женщину…
– Все-таки женщину, – нахмурился Воробьев. – Скажите, а если, предположим, мы воссоздадим все, как было в ту ночь. Лазарет, вы на полу, приглушенный свет и запах медикаментов. Как вы думаете, вы сможете вспомнить ее лицо?
– Воссоздадим?.. Вы хотите сказать, что отвезете меня в Павловский институт?
Кузин поправил очки, и Кириллу Андреевичу показалось, что в глазах его мелькнуло что-то острое и холодное, собранное – до сих пор ни разу не замеченное. Лишь на миг. А после Кузин в обычной своей манере разволновался и заблеял:
– Право, не знаю, можно попытаться, но… а что господин Кошкин на это скажет?
Вопрос был резонным. Кошкин сей дерзкий план едва ли одобрил бы. По крайней мере, если бы и одобрил, то с большими оговорками. А впрочем, не важно, что там думал и собирался говорить Кошкин: Кирилл Андреевич не был его подчиненным, и вправе все решать самостоятельно!
Он сверился с часами и улыбнулся:
– Господину Кошкину знать обо всем не обязательно. Я верю в вашу невиновность, Дмитрий Данилович, и помогу уехать отсюда.
Сперва Воробьев, о котором нужные лица в госпитале знали, что Кошкин ему полностью доверяет, раздобыл уличную одежду доктора Кузина и принес ему. После, зная, что ровно в пять у караульных пересменка, и что один из них уйдет, Воробьев сумел отвлечь второго. Пользуясь этим, Дмитрий Данилович весьма ловко выскользнул из палаты и скорым шагом, не оборачиваясь и не мешкая, спустился вниз по служебной лестнице. У ворот госпиталя его уж дожился экипаж Воробьева.
Кошкин, конечно, будет недоволен. Страшно недоволен. Станет повышать голос, наверное. А возможно и выражаться разными непечатными словами – это он запросто.
Но Воробьева таким не испугать! Тем более, если он подаст Кошкину настоящего убийцу со всеми полагающимися доказательствами на блюдце с золотой каемкой!
А еще… Воробьев, конечно, не собирался распространяться об этом сам, но хорошо бы, если б эта ветреная особа, его несостоявшаяся невеста, узнала б о его роли в поимке убийцы. О, как бы она тогда пожалела о своем отказе!
* * *
До Павловского института добрались вскорости и без приключений. Все шло даже слишком гладко, что исподволь вызывало у Кирилла Андреевича некоторое волнение. Тот странный взгляд он заметил у Кузина еще всего один раз, когда экипаж остановился у ворот института. Кузин как будто ждал подвоха.
Признаться, и Воробьев сомневался, что, может, все же стоило поставить Кошкина в известность… Хотя теперь уж поздно было об этом думать.
Также спокойно впустили их и в сам институт: дворник на воротах раскланялся с Кузиным весьма почтительно, и никто им не препятствовал. Лишь в вестибюле здания пришлось задержаться: словно нарочно кого поджидая, на лестничной площадке крутилась барышня, в которой Воробьев смутно узнал Любу Старицкую.
– Господин Воробьев? – узнала и она его и сделала совершенно неуместный книксен. – А что же вы один? Степан Егорович не приедет?
– Не знаю, право… может быть, позже… – невнятно пробормотал Воробьев.
Он собирался уж девицу обойти – да Кузин вдруг, грубо притянув его за рукав, остановил и взволновано, запинаясь, дрожа голосом, зашептал над ухом:
– Это она! Она! Ее я видел! Я узнал походку!
Старицкая, стоя на верхних ступеньках, с деланной наивностью хлопала ресницами. Едва ли она их слышала оттуда – хотя, может, и слышала.
– Вы видели эту девушку в лазарете? Вы уверены? – тихо спросил Воробьев.
– Да-да-да! Ее! Или кого-то очень похожего, в такой же юбке!
Такую юбку, зеленую с белым фартуком, носила каждая воспитанница со старших курсов. И все-таки Воробьев сказал:
– Хорошо, Дмитрий Данилович, ступайте вперед, в лазарет. Я догоню вас минутой позже – приведу Старицкую и ее подруг.
Тот
