Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
Хотя он уж был и не уверен, что по-прежнему считает эту женщину своим возвышенным идеалом и мерилом для всех прочих особ женского пола. После всего, что она наговорила!
Он даже думал, что Габи, будь посвящение в журнале написано ей, растаяла бы и мигом простил б ему все мнимые прегрешения! Да что там, даже Степан Егорович практически растаял! А эта? Жестокое, каменное сердце!
– Мы с вами, Кирилл Андреевич, были нужны друг другу полгода назад, – продолжала Соболева, не понимая, что делает лишь хуже. – Когда вы были растеряны и одиноки, едва расставшись с женой, а я… мне до того хотелось почувствовать себя важной и нужной, почувствовать себя любимой – хотя бы и лишь в своих иллюзиях, хотелось иметь семью и стать матерью для вашей чудесной девочки… что, право, я пренебрегла здравым смыслом. Нам следовало тогда же все и закончить – а не давать друг другу обещаний, которые не сможем сдержать.
Вот как, значит…
Сжав челюсти и уже не глядя на нее, Кирилл Андреевич теперь желал лишь закончить сей разговор поскорее.
– Что ж… возьмите хотя бы цветы и журнал.
– За журнал я вас благодарю… а розы, пожалуй, вам лучше подарить другой девушке, которой это будет важно.
Настаивать Воробьев не стал. Пренебрег приличиями и не задержался прощаться с теткой Саши – покинул их номера так скоро, как только смог.
А розы полетели в первую же мусорную урну, попавшуюся ему на глаза.
Кирилл Андреевич был зол чрезвычайно. И на Сашу, в частности, и на всех женщин вообще! И на Кошкина тоже злился – за то, что он оказался прав! Конечно же, Соболева солгала, сказав, будто чувства ее переменились сами по себе, а не из-за другого мужчины! Кошкин предупреждал его об этом! Не раз предупреждал, что тем и кончится! А он верил Сашеньке, верил ее словам и обещаниям! Верил, что она не такая, как прочие!..
А впрочем, она не обязательно встретила того мужчину именно в путешествии…
Воробьев помнил треклятый прием, самое его окончание! Когда Кошкин ушел дожидаться сестру на улицу, а Соболева до того хотела его задержать, что выбежала следом, в чем была. Приняла из рук Воробьева шаль – на плечи накинуть – и даже не увидела, наверное, у кого ее взяла.
А после Кирилл Андреевич из окна наблюдал, как они говорили на набережной. Кошкин смотрел за реку, а она – на него. Во все глаза, не стесняясь. А уж когда он руку у нее поцеловал на прощание – едва ли не разомлела от счастья!
О чем они говорили, интересно?!
Да уж точно не о погоде! Соболева призналась ему в чем-то, наверняка! Не даром Степан Егорович, до того раздававший ему советы по соблазнению девиц и уговорами заставивший на сей прием ехать, – после бала и словом о произошедшем не обмолвился. Будто не было ни приема, ни Соболевой, ни их интимной беседы после!
Расстраивать друга не хотел?
Или раньше времени ссориться с соперником побоялся?!
Нет, так друзья не поступают… до такого даже не всякий враг опустится!
Кирилл Андреевич, глядя невидящим взором, шагал вперед по тротуару и сам не знал, куда идет. Домой, к Кошкину? Ну уж нет. В том доме он и вовсе больше появляться не хотел!
Оглядевшись все-таки и сверившись с часами, Воробьев вдруг осознал, куда ему сейчас всенепременно следует поехать. Он скорее отыскал извозчика и велел направляться в военный госпиталь, что на Фонтанке. Под караулом и неусыпным наблюдением там до сих пор пребывал доктор Кузин, на которого Кошкин желал повесить все мыслимые и немыслимые грехи.
А вот Кирилл Андреевич подумал сейчас, что был бы не против, если б Кошкин ошибся – и Кузин оказался безвинно опороченным им человеком. О, как бы он тогда восторжествовал!
До госпиталя, к счастью, было меньше получаса езды.
* * *
Содержали доктора Кузина, как и распорядился Кошкин, в отдельной палате на втором этаже госпиталя, дверь в которую находилась под неусыпным караулом из двух человек. Немногочисленные гостинцы передавали после тщательной проверки, навещать его запрещалось, ровно, как и самому Кузину не позволялось выйти даже в коридор.
Сперва, покуда Кузин и встать с койки самостоятельно не мог, это было нетрудно, и вопросов со стороны подозреваемого не вызывало. Но теперь, когда Дмитрий Данилович решительно шел на поправку, мог и вставать, и ходить подолгу, и начинал уж спрашивать, отчего его не пускают наружу – следовало что-то отвечать.
Кошкин полагал, что к этому времени соберется достаточно улик, чтобы вынести обвинение Кузину да перевести его в куда менее комфортные условия заточения… однако время шло, Кузин поправлялся, а с уликами у Кошкина по-прежнему было негусто.
Все претензии тем не менее полетели в сторону Воробьева.
– Не понимаю, господин следователь, если я арестован, то так и скажите!
Кузин нервно и весьма бодро расхаживал по комнате из угла в угол, лишь немного прихрамывая да держась за простреленный бок.
– Дайте бумагу, как полагается, в конце концов! – продолжал он, краснея и потея. – Я ведь и не отрицаю, что стрелял в Калинина… в своего друга. Я сделал это лишь из соображений обороны, потому как он выстрелил в меня первым – и все же прощения мне нет… я убил его. Я виноват, я знаю. И все же надеюсь, господин следователь, что на суде учтут, что я только лишь оборонялся! Как мог защищал себя, а прежде всего девушку, что умирала без моей помощи…
Воробьев наблюдал за его ходьбой, сидя на колченогом стуле в углу, и едва смог вставить слово, чтобы поправить:
– Я не следователь, я даже не полицейский, Дмитрий Данилович. Я химик и в некотором роде, пожалуй, ваш коллега.
– О… – только и ответил Кузин.
– А вот господин Кошкин и правда следователь. И он полагает, что вы не только преднамеренно застрелили вашего друга, но и отравили ядовитой настойкой ту девицу, Тихомирову, и даже кого-то еще.
– Но… это абсурд! – вконец растерялся Кузин – или же мастерски притворился. – Зачем мне нарочно убивать Калинина?! Роман был моим другом! Моим лучшим и единственным другом! Да мы и кров с ним делили когда-то!
– Так полагает Кошкин, – пожал плечами Кирилл Андреевич.
– Ну а вы? Вы ведь так не считаете?
Воробьев не знал, что сказать. Обычно весьма уверенный, сейчас он в самом деле сомневался. Этот круглый смешной человечек совсем не
