Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
И возрождение уже началось.
Скарлетт отступила на шаг и оглядела сад внимательнее. Да, лёд ещё держался. Но там и тут, особенно на нижних ветках, ближе к тёплой, ещё дышащей земле, проглядывали живые, тёплые оттенки алого. Тонкие трещины в ледяной броне, сквозь которые пробивались нежные, ещё слабые, но неуклонно растущие пятна цвета жизни. Её сад боролся. Её магия боролась. И побеждала.
Она опустила взгляд на свою руку. Ту самую, что только что касалась замёрзшего бутона. В пальцах, стиснутых почти до боли, она сжимала кристалл вечной мерзлоты. Он был холодным — таким же холодным, как в тот миг, когда она впервые взяла его в руки на балконе. Но теперь этот холод не казался ей враждебным. Он был частью его. Частью их. Символом. Напоминанием. Обетом.
Воспоминания нахлынули, как морская волна, смывая тонкую плотину настоящего.
Она видела его таким, каким он ворвался в её сад несколько часов назад. Не Ледяной Кронпринц, безупречный и неприступный. А человек, сорвавший все цепи. Плащ, развевающийся за спиной, хотя ветра не было. Волосы в беспорядке, серебристые пряди, упавшие на бледный лоб. И глаза. Боги, эти глаза. Не сиреневые, не ледяные. Они горели. Холодным, синим пламенем, которое не обжигало кожу, но испепеляло душу. В них была такая вселенская, нечеловеческая ярость, что даже она, привыкшая ко всему, на миг замерла.
Она видела, как он поднял руку. Как его пальцы, длинные и бледные, описали в воздухе короткую, резкую дугу. И как волна его магии, невидимая, но осязаемая, прокатилась по саду, замораживая всё на своём пути. Как трава под её ногами превратилась в колкое, хрустальное крошево. Как листва на кустах вскипела миллионами ледяных игл. Как розы, её розы, её дети, её душа, застыли в одно мгновение, став прекрасными и мёртвыми статуями.
И посреди этого ледяного апокалипсиса она стояла и смотрела на него. Не со страхом. Не с ненавистью. С вызовом. И с этим странным, болезненным восхищением, которое не могла в себе подавить.
А потом были слова. Его голос, низкий, хриплый, полный такого напряжения, что казалось, ещё немного — и он сорвётся. «Ты играешь с огнём, Скарлетт». И её ответ, ядовитый, насмешливый, брошенный ему в лицо, как пощёчина: «А ты что, ревнуешь, о холодный принц?»
Она знала, что это было жестоко. Знала, что это последняя капля, которая сломает его контроль. Она хотела этого. Всё её существо, воспитанное на мести и ненависти, жаждало этой победы — увидеть, как он теряет над собой власть.
И она добилась своего.
Он сломался. В одно мгновение. Весь его лёд, вся его многолетняя выдержка, всё его ледяное величие рассыпалось в прах, и из-под обломков вырвалось то, что он так долго хоронил. Чистая, первобытная, всепоглощающая страсть. Он не пошёл к ней. Он прыгнул. Преодолел расстояние одним движением хищника, сорвавшегося с цепи.
Его руки вцепились в её плечи с такой силой, что, наверное, останутся синяки. Он прижал её к себе — не нежно, не бережно, а так, будто хотел вдавить в собственную грудь, сделать частью себя, спрятать от всего мира. И он поцеловал её.
Этот поцелуй…
Скарлетт закрыла глаза, и воспоминание накрыло её с головой, как тёплая, солёная волна. В нём не было ничего ледяного. Ничего от того Рэйдо, которого она знала. Его губы, обычно прохладные, как утренний иней, горели. Горели так, будто к ним прикоснулись раскалённым металлом. В них не было ни нежности, ни просьбы, ни сомнения. Было только чистое, неистовое, безоговорочное заявление. Заявление, которое не требовало ответа, но вырывало его силой.
Она помнила, как пыталась сопротивляться. Как её руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Её разум, привыкший всё контролировать, всё просчитывать, отчаянно сигнализировал об опасности. Но тело… тело не слушалось. Её пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть, вдруг ослабли, разжались и медленно, будто против воли, поползли вверх по ткани его мундира. Они вцепились в отвороты, сжали их с той же отчаянной силой, с какой он сжимал её плечи. И она ответила. С той же яростью. С той же жаждой. С той же отчаянной, неконтролируемой страстью.
В том поцелуе она потеряла себя. Потеряла ту Скарлетт, которая год за годом выстраивала ледяную стену мести. Потеряла ту принцессу, что видела в нём только палача. Осталась только женщина. Женщина, которую наконец-то увидели. Которую наконец-то приняли. Которую наконец-то захотели — не за титул, не за магию, не за политический вес, а просто за то, что она есть.
Он оторвался от её губ так же внезапно, как и напал. Его дыхание было сбитым, грудь тяжело вздымалась. Лоб касался её лба, глаза, широко раскрытые, смотрели в самую глубину её зрачков. И в них, в этих глазах, уже не было ярости. Только изумление. И страх. Перед самим собой. Перед глубиной собственных чувств.
«Скарлетт…» — выдохнул он. Только её имя. И в этом имени было всё.
Скарлетт открыла глаза. Воспоминание отпустило, оставив после себя лёгкую дрожь в пальцах и странную, тянущую пустоту в груди. Она снова посмотрела на кристалл в своей руке. Он тихо мерцал в лунном свете, храня в себе холод его родины и тепло его признания.
Тишину, такую плотную, что она казалась осязаемой, нарушил звук шагов. Лёгкий хруст ледяной крошки под чьими-то осторожными, почти несмелыми шагами.
Скарлетт вздрогнула и резко обернулась.
Он стоял на границе сада, там, где каменная арка, увитая замёрзшим плющом, отделяла это заколдованное королевство от остального мира. Он не переступал эту границу. Стоял на пороге, как путник, замерший перед входом в храм, не решаясь войти, боясь осквернить своим присутствием эту хрупкую, только начинающую возрождаться жизнь.
Лунный свет падал на него, делая его серебристые волосы почти призрачными. Плащ был накинут на плечи, но не застёгнут, и ветер, едва заметный, чуть шевелил его край. Лицо его было бледнее обычного, черты заострились, под глазами залегли тени — следы бессонной ночи и пережитой бури. Но самое главное было в его глазах. Они не горели. В них не было ни вызова, ни ярости, ни даже привычной ледяной уверенности. Они были серьёзны. Бездонно, пронзительно серьёзны. В них читалось всё: и усталость, и сожаление, и надежда, и страх — страх, что он всё испортил, что перешёл черту, что потеряет её теперь навсегда.
Он не двигался. Просто стоял и смотрел на неё, будто давая ей выбор: позвать или прогнать. Его руки, обычно такие уверенные, сейчас безвольно висели
