Китаянка на картине - Флоренс Толозан
Она трет и массирует лицо изо всех сил, зеленые глаза с потеками туши, и вот набирает в легкие глоток свежего воздуха, чтобы прогнать овладевший ею смутный страх.
Наконец, резко махнув рукой, решается и вставляет флешку, переданную нотариусом, погружаясь в чтение документа.
* * *
Только дочитав до последнего слова, она заметила, что уже совсем стемнело. Взволнованная до глубины души, Таль оглянулась. Снег больше не падал. Снежинки и вправду таяли, не долетая до земли, асфальт поблескивал влажной ледяной коркой. Квартирку освещало сияние бледной луны, почти непорочно круглой. Ее слезы высохли, подобно звездному небу. Она рассеянно смотрит, как начинает заниматься заря, как вспыхивают ее первые пастельные лучи, белеющие на молочном небосводе, и в их неверном свете на улицах пляшут китайские тени. Солнце вот-вот взойдет, но скорее всего останется за горизонтом, закрытым ватой облаков. Значит, грозит новая снежная буря. Еще денек на улицу лучше носа не высовывать.
Молодая женщина собирается с духом и сладко потягивается, расправляя мышцы, онемевшие от неподвижности. Она опустошена. Оглоушена тем, что узнала. Она явно не сможет спать, у нее опухли веки. Она задумчиво натягивает толстый пуловер и заваривает горячий чай.
Исповедь. Воспоминания. Да еще на несколько голосов… И ведь она их знает! Тайна, хранимая так долго…
Она не может прийти в себя. Такого она не ожидала.
Задним числом она оценивает теперь эту безмятежность, никогда не покидавшую бабушку с дедушкой, даже в самые тяжелые минуты их жизни. Сколько она помнит себя — всегда знала, какая сильная любовь объединяла их и была видна в каждом их жесте, в каждом слове, вплоть до дня накануне их последнего вздоха.
И от этих смутных картин прошлого в душе вспыхивает ослепительная радость — вместе с горестью и печалью от их утраты.
А потом — последняя фраза, она только что прочла ее, нежную и пронзительную, как прощальное объятие на вокзальном перроне: «Мы уходим, малышка Таль, но на самом деле мы остаемся с тобой. Не грусти, ангел мой».
Таль чувствует внезапный прилив энергии. Ее тело взбодрилось, в ней пылает новое воодушевление. Глаза блестят, полные звезд.
Ей выпала миссия, самая важная в мире. И она мысленно обещает не подкачать.
«Вы преуспеете. Вы не растеряете воспоминаний в пути. Я помогу вам найти место, где их хранить. Могу вас уверить, что вы сможете снова пережить все эти мгновения. Я не хочу, чтобы жизнь, чтобы ваши жизни протекли у вас между пальцами и растаяли как снег на солнце, не оставив следа».
Таль, окрыленная, собирается с мыслями.
«Выставить на продажу центральную часть картины и часы в разных местах. Да, именно так. Вот. Оставить две другие части себе. Но прежде сделать копии исповеди и перекачать на зашифрованный электронный носитель. После чего не забыть сделать пометки на оборотных сторонах левой и правой частей триптиха цифровой нестираемой краской, со ссылками на интернет-ресурс, открывающий доступ к упомянутому носителю».
Остальное довершит судьба.
Она уже знает это: ей открыли тайну бабушка с дедушкой. В декабре 2099-го. 2099-й… Ей перевалит за шестьдесят. А им будет только по тридцать один.
Как все просто… кружится голова.
Она снова узнает их.
Они, увидев ее, должно быть, почувствуют только смутное ощущение дежавю.
Так каждая история жизни, которую им позволено будет прожить, никогда не канет в реку Забвения.
Потому что так суждено.
Потому что наша душа переживает нас.
Взгляд Таль теряется где-то в дальних далях горизонта, светящегося тысячью огоньков. Сейчас, в оконной рамке, на лунном лике угадывается смутная улыбка. Луна как будто смотрит на молодую женщину в упор.
И молодая женщина думает о каком-нибудь мужчине, где-нибудь в Нью-Йорке, а может, и нет, о том, кого она любила в прошлой жизни.
Кто знает?
Круглолицее светило подмигивает ей. Сердце Таль бьется все быстрее, наполняясь надеждой.
Она мечтает — а что, если ей уже приходилось иногда встречаться с ним… а может, и каждый день… в метро, в автобусе, поезде или в залах, где всегда так много людей…
Эпилог
Жизнь — отправление, смерть — возвращение.
Лао-цзы, Дао дэ цзин, ок. 600 года до н. э.
Провинция Гуанси, юго-восток Китая
24 августа 1907 года
Шушань
В то приветливое летнее утро после ясной ночи полнолуния изменился мой взгляд на мир и на все вокруг.
С тех пор как это случилось, минуло почти семь дней. Я прекрасно помню, была середина лунного месяца…
С тех пор время остановилось.
В то утро, вернувшись из храма, куда отнесла монахам дары своей общины, я встревожилась, услышав слабые стоны. Они доносились со двора. По ним я сразу поняла: случилось что-то серьезное. Это уж точно были не предсмертные хрипы животного.
Сразу же бросив тележку, я побежала к лестнице и вскарабкалась по ней как можно быстрее. И увидела своего мужа — Баоцяна: он лежал на полу, скрючившись от боли.
Старик Дун, как его звали в деревне, тяжело покалечился, когда подрезал бамбук. Кровь из него текла настоящим ручьем. Весь рукав его извечной синей куртки с узким воротничком пропитался громадным темно-красным пятном.
В панике я так быстро, как только позволяли прожитые годы, побежала на улицу, проходившую через пустую деревушку. Я кричала во весь голос, взывая о помощи. Никто меня не услышал — в это время все крестьяне работают в полях. Я совсем потеряла надежду. Моим воплям вторило лишь кряканье уток. Вокруг не было ни души, только пара иностранцев, они шли по тропинке. Просто гуляли, любуясь нашими деревянными хижинами на сваях, неподалеку от хорошо мне знакомого мельничного колеса.
Я замахала им руками, моля небеса прийти мне на помощь. Эти люди тотчас поняли мое горе. И я увидела, как они быстро бегут ко мне с холма.
О милость богов! Видение.
Женщина была такой белокурой и бледной, что мои предки, несомненно, приняли бы ее за дьявола во плоти, еще и с такими круглыми и светлыми глазами, как будто можно было легко заглянуть внутрь. Ее супруг, великан — я и не подозревала, что на свете бывают такие долговязые люди, — поражал своей изумительно светлой кожей такой белизны, какую приобретает рис после сушки на наших залитых солнцем террасах. Все его лицо — и скулы, и крылья прямого носа — было странно усеяно темными пятнышками. Как будто на его лице цвела ряска! Здесь отродясь ничего похожего не видали!
