Китаянка на картине - Флоренс Толозан

Жарко и богато. Настоящий музей. Пол устлан пышными персидскими коврами, на стенах — рамки с позолотой, в них — картины: и море под низким и хмурым небом, и натюрморты, и акварели. Здесь еще и множество ламп на антикварных непарных столиках, рассеивающих пурпурный свет, и заставленные вазами шкафы, статуэтки и предметы старины. На этажерках — книги в кожаных переплетах. На полу — громадный сидящий Будда из потрескавшегося бирюзового фарфора, он жестом приглашает зайти. Сводчатый потолок украшен балийскими зонтиками. К их экзотическим спицам подвешены брелоки металлической ковки. Изысканный беспорядок. Пещера Али-Бабы.

Прислонив карамельного цвета сумочку к ножке стула, она снимает дубленку и вешает на спинку. Медленно разматывает шерстяной шарф и садится. Пожираем друг друга глазами. И все еще такое же молчание. Безмятежное. Редкое.

Откуда эта уверенность, что я ее знаю?

Музыка, шепчущая на ухо душе о сладости жизни, которая впереди и никогда не закончится, захватывает нас мурлыканьем и нездешними благоуханиями. Мелодия, чудесное приглашение к покою, погружает нас в самую суть того, что мы чувствуем. Тибетские колокольчики издают приятный звон.

Официант, бородатый крепыш, приносит меню. Уточняет, что теперь заведение не имеет ничего общего с «Луной в тумане», и бесшумно удаляется.

Я силюсь прочесть. Строчки пляшут перед глазами. Переворачиваю страницы, постичь их смысл мой рассудок не в силах. Она поступает так же.

— Выбрали что-нибудь?

Застигнутый врасплох, слышу самого себя, как ни в чем не бывало заказывающего:

— Зеленый чай с розой для мадемуазель и чай… э-э… — утыкаюсь для вида в любое место на странице меню. — чай хаммама для меня.

До меня доходит, что я такое сказал, лишь когда она при этих словах быстро вскидывает голову и пристально в меня вглядывается, округлив глаза. Бормочу что-то, чувствуя, как все лицо заливается краской:

— Простите, э-э, виноват… и правда, вы ведь… если хотите, можно перезаказать… что вы выбрали?

Она не отвечает целую вечность. Застыв, я с трепетом слежу за ее губами.

Да чем занята моя башка. Проклятье!

— Пусть будет зеленый чай с розой для меня и чай хаммама для мсье, пожалуйста, — наконец объявляет она, не сводя с меня глаз, как будто в легком замешательстве.

У меня вырывается вздох облегчения. Она улыбается, возбужденная. Я в ответ улыбаюсь ей.

— Превосходный выбор, — заключает здешний гарсон. Мужик в годах, слегка кривляющийся, в стильном костюме. — Могу ли посоветовать вам ассорти ливанских сладостей?

Я не раздумывая киваю, чтобы полностью рассеять неловкость.

И тут она заговаривает со мной.

Ее голос.

Спокойный. Негромкий.

Какая она светлая вся. Я словно прикован к своему стулу.

— Счастлива снова тебя увидеть.

— Очень рад наконец с тобой познакомиться.

И вдруг, протянув мне руку:

— Мелисанда Форинелли. Можно просто Мэл.

— Гийом Кальван, — отвечаю, хватаясь за ее пальцы, чтобы уже больше не отпускать их.

И в ее зрачках мелькает лукавое выражение, когда она, не отнимая руки, добавляет:

— А ведь я и впрямь пью только чай с розой, и никакого другого!

Оба смеемся. Я таю при виде двух ямочек, нарисовавшихся на ее заметно порозовевших щечках.

Наш официант с нарочитыми манерами, все такой же чопорный, возвращается с блюдом, украшенным бледно-зелеными цветами вишни. Чайный сервиз утонченно расписан японскими мотивами в пастельных тонах — сиреневом и небесно-голубом.

Гарсон — ибо так у нас их зовут, даже если кто-то из них уже перешагнул порог пятидесятилетия, — осторожно и высоко подняв чайник, разливает ароматные жидкости. Потом водружает в центр стола тарелку со сладостями, утопающими в меду и кунжутных зернышках, желает нам прекрасной дегустации и кланяется.

Тогда она наконец забирает у меня свою руку и задумчиво берет кусочек сахара. Машинально разламывает на две половинки и кидает одну мне в чашку. А затем, не поднимая головы, бросает вторую обратно в сахарницу.

— Ой-ой! — вдруг спохватывается, прикрыв рот ладошкой, а глаза становятся еще больше.

— Да нет же, напротив! Большое спасибо! Я всегда пью с половиной куска. Безупречно!

Она подносит напиток к губам, едва касается горячей поверхности и делает микроскопический глоток. Я смотрю на нее, опешив, и лепечу:

— Но вы… вы пьете совсем без сахара?

— Да. Совсем.

Париж

4 декабря 2001 года

Мелисанда

Потом — вверх по ковровой лестнице маленького отеля. Идем под руки.

Комната под номером 24. Запах его шеи.

Его запах.

Наши сердца бьются в унисон, ритм дыхания одинаков. Бархатистость его кожи. Находят друг друга наши губы. Руки пробегают по телам, они тянутся друг к другу, сжимают одна другую, робко привыкают, узнают друг друга. Все так просто. Так очевидно.

Он нежно шепчет мне:

— Я мог бы остаться здесь навсегда.

— Я тоже. Я тоже.

Эти слова, наши первые любовные признания, возносят нас выше звезд. Я твоя, ты — мой, и теперь мы единая плоть. Вкусить это мгновенье. Отдаться взаимному опьянению.

Часть меня знает, кто он.

* * *

И вновь я вспоминаю наши первые часы вчера.

Я задала Гийому, наверное, не меньше тысячи вопросов. Мы пытались объяснить очевидное — удивительное и обоюдное: мы уверены, что знаем друг друга. Ничего не вышло. Память нашу не освежили ни чай, ни вкусные восточные лакомства. Пришлось с сожалением оставить эту тему, пообещав снова увидеться. Поскорее. Очень-очень скоро.

И он исчез. Навязчивый привкус меда и жар, исходивший от моего лица, свидетельствовали, что пережитое мною только что совершенно реально и никакой не мираж. Нет-нет. Только что город с его хлопковым небом, почти касавшимся земли, поглотил Гийома. И этот момент совершенства мгновенно заняла пустота. Невыносимая пустота. Недоступная разуму.

Пришлось спускаться на землю. С тем, что теперь этого нет. Надолго ли?

Я с удивлением оценила, какое волнение пробудила во мне эта встреча. Мне не хотелось больше ничего другого — только быть рядом с ним.

Я бродила по городу с улыбкой на губах. И одна из таких улыбок была обращена к той сокровенной части меня самой, какая не открывается другим. Весь остаток дня я была словно не в себе, все делая механически и пытаясь не думать о моем сумрачном красавце. Что, ясное дело, оказалось невозможно.

Он внезапно занял первейшее место; меня поглощала только эта тема. Целостность моего существа работала теперь только на это: думать о нем. Странное чувство — играть роль в собственной жизни, опираясь лишь на часть разума, когда остальная — и большая — его часть остается вовне. Далеко.

Ночь я провела практически без