Клятва Хана - Наташа Айверс
А жена рядом с ним… Это случалось редко. И всё же никто не шептался. Не косился. Напротив — встретили молчаливым одобрением. Молодые багатуры кивали ей сдержанно, без насмешки, а старики прятали в бородах едва заметную ухмылку — не от дерзости, а от понимания. Каждый хан, особенно в годы силы, хотя бы раз выводил женщину на охоту, если та запала ему в сердце. Не ради прихоти — а чтобы показать свою удаль и дать понять: она рядом не по долгу, а по праву. Чтобы клан и степь видели: это его выбор. Его женщина.
Ли Юн не стала отказываться. Они выехали к полудню: десять багатуров, хан и она — в меховой накидке поверх степной туники. Лошади шли неторопливо, обнюхивая пыльную землю и обдавая паром из ноздрей. Солнце слепило, но не грело, порывы холодного воздуха обжигали кожу. Под копытами хрустела сухая выгоревшая трава.
Собаки — коротконогие, жилистые, с прижатыми ушами и прямыми хвостами — шли впереди охотников, вытянув шеи и втягивая воздух. Это были степные тазы — выносливые, быстрые, выведенные степняками для охоты на дичь. Цепь мужчин с луками и копьями растянулась полумесяцем. Кто-то вскрикивал распугивая живность, кто-то стегал плетью по воздуху, поднимая из зарослей дроф — крупных, тяжёлых птиц, что пугливы и стремительны на взлёте. Их мясо — тёмное, плотное, питательное — шло на ханский стол, а перья украшали уборы воинов и знати. Охота на дрофу считалась делом нелёгким — птицу легко спугнуть, но попасть в неё стрелой — редкая удача.
Пёстрая тень метнулась в траве — дрофа взвилась вверх, шумно хлопая крыльями. Один из багатуров вскинул лук и выстрелил — стрела свистнула, разрезав воздух, и сразила птицу точно в бок. Раздался гортанный возглас одобрения. Птица перевернулась в воздухе и тяжело рухнула вниз. Из цепи собак вырвалась одна. Ловко нырнув в заросли, через несколько мгновений она вернулась, аккуратно держа тушку в пасти. Собака подошла к охотнику и, как учили, опустила добычу к его ногам, не повредив ни мяса, ни перьев.
В высокой траве мелькнули спины косуль — одна, другая. Один багатур метнул копьё — мимо. Послышался смех, но в нём не было злобы — лишь азарт охоты.
— Слишком спешишь, — отозвался кто-то слева. — Дай зверю повернуться.
А потом — за холмом — взметнулась пыль. Табун сайгаков мчался — буро-серые тела с тяжёлыми головами и широкими носами будто скользили по земле, поднимая снопы пыли.
Крик хана — и началось.
Он скакал первым. Его чёрный жеребец нёс всадника, как на крыльях. Копьё в руке Баянчура было словно продолжением руки. Он высматривал самого крупного зверя, наклонялся к гриве коня, осаживал, а затем снова пускался в галоп.
Ли Юн, захваченная охотничьим азартом, вдруг подалась вперёд, поспешив за мужем. Её скакун фыркнул, будто почувствовал её нетерпение, и сорвался в стремительный галоп. Плотно прижавшись к седлу, она пронеслась вдоль склона — ветер хлестал по лицу, волосы вырывались из-под повязки, кровь гулко стучала в висках. Она обогнала одного из багатуров — тот удивлённо покосился, но промолчал. В этот короткий миг — Баянчур оглянулся, и их взгляды встретились.
Он не окликнул жену, только усмехнулся — коротко, одобрительно. И в этой усмешке было всё: гордость, признание, желание. Его женщина. Жена хана.
Охота завершилась на закате. Добыли двух сайгаков, четырёх дроф, молодого волка и пару зайцев. У подножия холма они устроили привал. Мужчины развели костёр, быстро освежевали добычу, мясо жарили прямо на копьях. Пахло дымом, жиром и мокрой шерстью. Травили байки — вполголоса, с азартом, с гортанными вскриками и шутками, — про охоту, про духов, про степь.
— Говорю вам! — рассказывал багатур с седыми висками, — тот самый Эргене, что сейчас живёт у озера Баграшкёль, так стрелял, будто сам Тенгри направлял. Подстрелил волка — точно в левый глаз. А через пару лет — снова охота. Тот же склон, и волк — с пустой глазницей. Эргене не дрогнул — второй стрелой в тот же глаз. Волк — замертво.
— Да уж! — отозвался другой, отхлёбывая кумыс из бурдюка — а вот слушайте… Прошлой осенью, у реки Тарим, сам слышал, как рассказывал Бозтай — остановился он у старого камня. На нём — лиса. Рыжая, красивая, смотрит прямо в душу. Он стреляет — точно. Но когда подошёл… лисы не было. На камне только выжженная тень. С тех пор, говорят, всякому, кто заснёт там — снится женщина с огненно-рыжими волосами. Кто просыпается — тот больше покоя не знает. Уходят куда глаза глядят и ищут её. Кто в степь, кто в горы… И бродят потом, как потерянные. А жены говорят: будто сердце у мужика отняли.
— Да, говорят, от жён отваживает, — буркнул кто-то постарше, зарывшись в шкуру. — Как увижу рыжую — сразу в другую сторону скачу!
— А я б не прочь — увидеть хоть во сне, — усмехнулся молодой багатур, — если такая, как ты говоришь… рыжая да красивая…
— Не говори глупостей, — отрезал старший. — С такими — жизнь короткая…
— Но сладкая. — буркнул себе под нос юноша.
Раздался смешок. Кто-то подбросил в костёр сухой сучок саксаула — низкорослого, корявого кустарника, который в этих краях заменял дрова. Его плотная древесина вспыхнула резко, с жарким треском. Пламя взметнулось выше, осветив лица багатуров и густой дым, вьющийся в небо.
— А я вот думаю, — вставил кто-то, — надо бы у мастера из Карашара купить стрелы с отверстием в наконечнике — в форме глаза. Такие, говорят, всегда находят цель. Вон Ельтег сегодня — видели? — двух дроф срубил! По одному выстрелу — и готово. Простая стрела так дважды не попадёт.
— Тут без камлания не обошлось, — произнёс Ельтег негромко. — С дымом, с бубном, с шаманскими песнями для призыва духов ночь напролёт. А ты мне не верил…
Ли Юн сидела, укрывшись меховой накидкой, и молча наблюдала за всеми. От костра струилось ровное тепло, приятно отогревая щёки и руки. Она слушала внимательно — наблюдала, запоминала, училась. Уголки её губ едва заметно дрогнули, когда багатуры рассказывали байки, отпивая кумыс и посмеиваясь. В их словах слышались традиции и память кочевой земли. А ещё — что-то почти мальчишеское, бесхитростное, в этом мужском хвастовстве и охотничьем азарте.
В какой-то момент Баянчур подошёл и присел рядом — молча, без слов. На острие ножа он держал
