X-COM: Первый контакт (СИ) - Грей Денис

На улице, в парках и на многих детских площадках начали собираться дети, полные радости и энтузиазма, с санками и лыжами, готовые кататься по накатанному снегу целый день напролет. Их задорный смех разносился повсюду, как мелодия, наполняя воздух жизнью, а сердца взрослых — воспоминаниями о некогда прожитых моментах беззаботного детства. Пригретые солнечным теплом птицы, расправив свои крылья, парили над дворами, словно радуясь свету и теплу этого чудесного дня.

Во двор центральной городской больницы с величественной неторопливостью въехал новенький автомобиль ГАЗ-М-20 «Победа». Его черная окраска, словно ночной небосвод, блестела под лучами полуденного солнца, отражая кристальную чистоту и непривычную гладкость линий кузова. Этот роскошный экземпляр, словно эмблема времени, олицетворял стиль и мечту об уюте послевоенной жизни. Каждый изгиб машины, каждая сверкающая хромом деталь вызывали восхищение и интригу, создавая ауру загадки вокруг своего появления в таком обыденном месте.

По двору, наполненному множеством посетителей и случайных прохожих, пронесся тихий шепот, когда их взгляды скользнули по этому блестящему гостю. Казалось, сам воздух наполнился электричеством. Этот автомобиль был не просто рядовым. В этом городе он олицетворял власть, а тот, кто сидел на пассажирском сидении, напрямую гарантировал спокойствие и безопасность мирных граждан.

Полковник государственной безопасности Народного Комиссариата Внутренних Дел Союза Советских Социалистических Республик Антон Павлович Семрягин вышел из остановившегося прямо у центрального входа черного автомобиля.

Он поправил китель с новыми, недавно назначенными ему погонами, и уверенным шагом направился к центральному входу в больницу. Дежуривший на входе постовой, завидев, кто появился в поле его зрения, вытянулся во фрунт и отдал честь. Антон Павлович кивнул постовому и, пройдя входные двери, поморщился. Нет, не из-за того, что ему не нравилось, когда ему козыряли. Болела нога. Глубоко засевший осколок, полученный еще в 44-м, иногда давал о себе знать.

Дежурная медсестра, миниатюрная кареглазая девушка лет двадцати пяти, в белом халате и накрахмаленном чепчике, из-под которого выглядывал непослушный локон черных как смоль волос, встретила его в фойе и провела к отдельной палате, расположенной на втором этаже и предназначавшейся только для особых пациентов. Она терпеливо ждала, пока Антон Павлович, хромая и припадая на левую ногу, в которой был надоедливый осколок, поднимется по ступенькам.

— Ну как он? — спросил медсестру полковник, осиливший последнюю ступеньку. Они прошли небольшой коридор. Следом был тамбур и две двери, ведущие каждая в отдельную индивидуальную палату.

— Лучше. — сестра улыбнулась. — Состояние уже стабильно. Позавчера из Москвы профессор приезжал. Фамилию, правда, не знаю. Не говорили, какая у него фамилия. Вроде как секретно! Даже имени не положено. Он долго им занимался. Анализ крови брал несколько раз. Говорит, никогда ничего подобного не видел! Какой-то уж очень странный, неизвестный науке яд. Он еще формул всяких нарисовал и рецептов понавыписывал. Всех наших провизоров загрузил! Даже на ночь домой никто не пошел. Лекарство делали! — медсестра открыла правую дверь с табличкой «4». — Антон Павлович, а вы не знаете, что произошло? Очень интересно!

Видя буквально пылающие любопытством юные глаза, полковник постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. — Танечка, вы очень хорошая девушка! И у вас, скорее всего, будет прекрасное будущее… — он остановился на самом входе в палату. — Знаете присказку о любопытной Варваре?

Медсестра на секунду задумалась. — Это где «про нос»? Ой, простите… — на ее щеках вмиг проступила краска.

— Именно! — полковник еще раз улыбнулся и решительно вошел в палату. Танечка, как и положено в случае такого посещения, осталась за дверью.

Палата была просторной. Высокий белый потолок, обрамлённый лепными деталями причудливой формы, держался на высоких стенах, окрашенных в нежно-голубой тон, а на полу было ровное деревянное покрытие тёмно-коричневого цвета. Мягкий свет, пробивавшийся сквозь занавешенное широкое окно, отражался от светлых стен и играл яркими бликами на тёмном полу, добавляя этому помещению некоторое ощущение теплоты и уюта.

На стене висело зеркало, под которым располагался рукомойник. Антон Павлович посмотрел на своё отражение: волосы коротко пострижены на манер «полубокс», широкое лицо, усы — щеточкой. Совсем седой. Только моложавый блеск серых глаз из-под густых бровей. «Держимся еще!» — подумал он про себя. «Хоть с каждым годом это становится всё труднее и труднее».

Он прошелся вдоль палаты. У самого окна была койка. Обычная больничная койка с металлическими изголовьями и сеткой. Такие были в каждой советской больнице. Под белоснежной простыней, навзничь положив голову на подушку, лежал Илья.

Он спал. Его грудь плавно поднималась на вдохе и так же медленно опускалась на выдохе. К руке Ильи была подключена капельница. Лицо все еще оставалось мертвецки бледным.

Антон Павлович присел рядом с койкой Ильи на табурет. Какое-то время он просто молчал, собираясь с мыслями, флегматично разглядывая графин с питьевой водой на прикроватной тумбочке. Рядом стоял стакан, на гранях которого переливались лучи проникающего сюда солнца.

Тишина-то какая… Последние три дня вымотали его до предела. Его сразу вызвали в Москву и сутки мурыжили в «главке», заставляя так и эдак пересказывать одну и ту же историю, в которой Антон Павлович был скорее статистом. Просидеть половину ночи у телефона, бесконечно терроризируя дежурного по поводу выезда, наверное, это не совсем участие. Но он оставался непосредственным руководителем группы Позднякова. С него и спрос. Дальше… А что дальше: тела уничтоженных существ и фрагменты их оружия вывезли. Почему-то после смерти существа, используемое им оружие саморазрушалось, видимо, это был некий защитный механизм. Трупы людей прибрали. Взятого Ильей «языка» немедленно отправили куда-то на… восток. Все следы подмели, а дело засекретили. Каждый, кто имел к этому хоть какое-то отношение — подписал обязательство о неразглашении. Гражданских, проживающих в том районе, переселили куда-то в другой регион. И больше ничего. Как и не было. Хорошо, хоть к награде всех приставили! Парни рисковали и не струсили. А ведь могли! Не каждый день приходится воевать с такими вот… чудовищами! Другого определения подобным существам у него не нашлось.

Полуденное солнце уже отлепилось от зенита и стало потихоньку клониться к закату, посылая свои неестественно теплые для февраля лучи прямо в окно палаты. Тишина. Её так не хватало! Антон Павлович достал наградной серебряный портсигар и хотел было закурить. Он уже вытащил папиросу и поджёг спичку, но вовремя опомнился и потушил едва разгоревшийся огонёк. Нельзя! Илье бы не навредить.

В прошлый раз, когда он был здесь, было очень шумно. Илью только привезли с того злополучного выезда. Врачи просто не знали, что делать с Ильей, и суетливо предпринимали все возможное и невозможное, обзванивая всех докторов, кто хоть как-то мог помочь. При этом Антону Павловичу пришлось подписать согласие на экспериментальное лечение Ильи. Оказывается, сейчас так надо.

Антон подписал. Деваться было некуда. Парня надо было спасать любым способом! К собственному стыду, он испытывал к Илье не просто обыкновенное чувство долга как ответственный руководитель, а нечто большее. Он был Антону как сын. В чем-то, такой же честолюбивый и смелый. Также дослужился до капитана. Твердый и бескомпромиссный, готовый сражаться до последнего! Илья даже внешне был чем-то похож на его сына: такие же черные как смоль волосы, которые лишь слегка тронула седина, и яркие голубые глаза. Возможно, если бы его родной сын был жив, они могли бы стать друзьями. Но…

Война забрала у него единственного сына. Прямо на его глазах. Так случилось, что в одном окопе оказались отец и сын. Сводные бригады, наступление и общая неразбериха. Все это вносило хаос в расчеты кадровиков, и учесть, что близкие родственники окажутся в одном полку, было невозможно.