X-COM: Первый контакт (СИ) - Грей Денис
Сделав глубокую затяжку папиросой, Илья открыл первое заявление от некоего гражданина А. М. Петрова:
«Жалоба.
Уважаемый товарищ народный комиссар! Снег идет уже четвёртые сутки. Из-за этого я систематически опаздываю на работу, а почтальон не может принести мне пенсию. Усматриваю в этом как минимум провокацию, а максимум — саботаж!
Прошу Вас разобраться и принять меры!»
Второе заявление было от гражданки И. Г. Поповой:
«Обращаюсь с сообщением о ярком светящемся объекте над моим домом, округлой формы. Появляется преимущественно по ночам. Иногда он исчезает полностью, иногда частично прячется в облаках. В начале каждого месяца он становится серпообразный. Объект двигается, и я думаю, что это вражеский аэростат, который следит за мной, а возможно и за нашей Родиной!
Прошу провести расследование!»
Илья вздохнул и отложил эти два заявления в сторону. Он с сомнением посмотрел на ожидающую его внимания стопку убористо исписанной гражданами бумаги. Ночь обещала быть долгой…
На ряду с откровенными доносами на соседей и знакомых о том, что они позволили себе поносить какого-то мелкого начальника, или использовали газеты «не по назначению» и прочего, Илье понравились следующие:
«Соседка кормит птиц, а они справляют естественные надобности на мое окно. Прошу принять меры.»
«Мой муж у соседа пьет, заберите обоих, чтобы не пили!»
И так далее.
Таких было много. Очень много! Устав требовал реагировать на каждое обращение, однако, не зная, как поступить, Илья отложил все подобные заявления в отдельную стопку. Лучше показать это своему начальнику. Утром. Пусть он разбирается. К такому, служба в Красной Армии, и уж тем более в войсковой разведке Илью не готовила.
Часы пробили два часа ночи. Илья потушил очередной окурок в полную таких-же окурков фарфоровую пепельницу и тяжело поднялся со стула. Ноги и спина ужасно затекли. Бедро разболелось от долгого пребывания в одной позе. Нужно было немного размяться.
Походив по кабинету, и пару раз через боль присев, чтобы хоть немного стимулировать кровоток, он приоткрыл занавеску и посмотрел на ночную улицу. На углу, там где пересекались «Ленина» и «Олега Кошевого» горел одинокий фонарь. Мело. Снег срывался с неба и устремившись к земле, под порывами ветра резко менял направление. Заметно похолодало.
— Февраль… — буркнул себе под нос Илья. Конечно же он имел в виду не месяц. Грешить на самую обычную пору года было бессмысленно. Душу будоражили все еще свежие воспоминания. Он помнил войну, окопы и вот такие морозные ночи, которым казалось нет конца. Некоторые из его боевых товарищей не доживали до рассвета. Многие обмораживались и уже не могли воевать. Окаменевшие пальцы на руках, буквально отваливались от еще теплых кистей. Ноги становились тверже сапог и проламывали их носки. Затем наступал рассвет, а с ним шел враг. Он наступал как хищник, как буря, сметающая все на своем пути. Жутко…
Ужас охватывал их сердца, заставляя думать о том, что каждое мгновение может стать последним. Но в глубине души, где ещё теплилось желание сопротивляться, зрел план: не отступать, перейти в атаку, сражаться с мощью, что казалась непреодолимой!
И они делали. Бились, сражались, рвали, душили, не жалея себя! И это полчище запиналось, останавливалось, пасовало, рассыпалось на десятки, сотни осколков! Даже умирая, они продолжали сражаться. Мертвые товарищи своими телами мешали врагу беспрепятственно идти в наступление. Потому, что за ними дом. За ними женщины и дети, за ними старики. Потому, что если они падут — не станет и их. Не станет того, что им так дорого. И другого у них нет и никогда не будет если они пропустят врага. За ними Родина. И они выстояли!
— А эти… Луне дело пришить просят…
Илья в сердцах сплюнул. Что с этими людьми? Почему они так себя ведут? Неужели война сделала их такими?.. Нет! Последние несколько лет, несколько проклятых лет войны только закалили, сплотили и сделали наш народ ближе и лучше. Крепче! А эти, вероятно, были всегда. И хрен с ними, с теми, кто пишет всякую чушь. Про снег и луну. Речь о таких подлых доносчиках! Ведь они, скорее всего, дружат семьями, общаются или работают вместе. Просто сейчас появилась возможность проявить свою истинную сущность. Подлую, гадкую. И что с того, что кто-то выматерился на начальника?! Да мало ли… Илья и сам много раз позволял себе резкие высказывания в адрес недалеких фронтовых командиров. А эти — нет. Они будто трусоватый враг, который затаился, чтобы ударить из-под тишка!
Он потер старый глубокий шрам, тянувшийся от виска, проходящий через всю правую щеку и спадающий к его шее. Шрам всегда воспалялся, когда Илья нервничал.
В его памяти вновь всплыла сцена, оставившая этот след: Берлин, тёмный переулок, резкий поворот судьбы и холодный стальной блеск ножа юнца из гитлерюгенда.
Он знал, что это воспоминание — лишь одно из многих жутких историй, пронзающих его сознание, но именно оно, с его холодной остротой, преследовало его чаще всего.
В тот день в Берлине он осознал, что правда войны не знает возраста, и что в её жадных объятьях все равны. «Это всего лишь ребенок», — сказал он тогда себе. И летом того года, мало кто из них понимал, что юность может быть тоже переполнена ненавистью, и что поступок, возникший из жалости, мог стать для него фатальным. В тот миг Илья, отнявший жизнь у юного зверя, полностью осознал, какой ценой могла обернуться его жалость к мальчишке, просящему на улице помощи.
Война не прощает ошибок. Никогда! Даже если перед тобой — ребенок…
А с этими… и теми, кто пишет доносы, и теми, на кого пишут, обязательно разберемся. По Закону, и по справедливости!
Илья был таким. Он искренне верил в справедливость законов Союза Советов Социалистических Республик. И верил в непоколебимость и твердость Советского офицера. Несмотря на то, что периодически сталкивался с обратным. Даже на войне некоторые высшие чины офицерского состава проявляли себя с не лучшей стороны. Были воровство, подлость и предательство.
Пуля решала эти вопросы. По Закону военного времени.
Илья наполнил себе чашку чая из термоса. По кабинету распространился приятный аромат свежеваренного напитка, который окутал пространство, словно легкое облако. Он передвинул свой рабочий стул ближе к окну, и приоткрыл шторы, чтобы видеть хотя бы что-то отличное от стола и этих бумаг.
За окном, метель утихла, и теперь яркий свет уличного фонаря освещал практически все пространство, заставляя мелкие снежинки искриться на свету. Расположившись поудобнее, Илья пил чай делая мелкие глотки и вдыхая теплый ароматный пар, поднимающийся от чашки. Снежинки медленно кружились в воздухе, словно танцуя под музыку зимней природы.
Вдруг его мирный покой был нарушен ярким сиянием, вспыхнувшим на темном небосклоне. За ним последовала еще одна вспышка, а затем еще! Создавалось ощущение, будто в небе происходят мощнейшие взрывы, но звуки разрывов боеприпасов не доносились до его ушей. И в этом безмолвии отсутствовала даже вибрация, присущая ударной волне, которая, как правило, сотрясала бы воздух вокруг.
Это не мог быть бой! Уж в этом Илья был уверен. Или сражение все-таки происходило, но настолько далеко, что до города не доходили взрывные волны и звук?
Илья не знал такого оружия, которое могло бы на гигантском расстоянии настолько ярко освещать небосвод и быть совершенно беззвучным. По крайней мере, в Красной Армии ничего подобного он не видел. Даже враг с его ракетами «Фау», которые хоть и имели чрезвычайную мощность, но и они не способны производить настолько яркие сполохи.
Тогда что это может быть? Гроза? Молнии есть, а грома — нет. Бывает такое? Да еще и посреди зимы… — подумал Илья, перебирая варианты. Но ему самому, что-то не особо в это все верилось. Однако других версий попросту не находилось.
Внезапно одна из вспышек была такой яркой, что Илья зажмурился, но даже сквозь плотно закрытые веки он видел, что всё вокруг осветилось до бела. На мгновение Илья даже забыл, что сейчас ночь! Словно в ответ небо вновь осветилось, и только сейчас он услышал звук. Нет, это не был гром или даже взрыв. Это был резкий, словно внезапный порыв ветра, звук реактивной струи, которая тут же перешла на свист. Что-то огромное пронеслось в ночном небе и вмиг исчезло, будто ничего и не было. Фонарь, освещавший ночную улицу, несколько раз вспыхнул и погас, понуро опустив свою продолговатую голову плафона.
