Операция: Антарктида - Уильям Микл

Я лишь потягивал свой. У меня было ощущение, что мне предстоит много работы, и это ощущение значительно усилилось, когда он изложил свои требования.

- Он должeн быть достаточно странным, чтобы напугать гуннов, - сказал он, - но не настолько чертовски странным, чтобы напугать моих людей. Мне придется взять на борт несколько человек, когда мы будем забирать эту штуку отсюда. Они понадобятся, чтобы вернуть ее в воды, где ее можно будет найти.

- А как насчет немецких членов экипажа? Как будет объяснено их отсутствие?

- Отсутствие? - сказал Черчилль, и я снова увидел под маской безжалостную акулу. - О, они не будут отсутствовать. Они у нас на льду в сарае в ста ярдах отсюда. Когда мы будем готовы, мы вернем их на борт и отправим с лодкой.

С каждой секундой мне все меньше и меньше нравилось все это дело, но сейчас я был слишком далеко, чтобы отступать.

- Мне нужно будет провести некоторое время за книгами, - сказал я. - Это не то, за что я могу взяться налегке.

Черчилль кивнул. Он налил еще одну порцию своего скотча и долил мой, хотя я к нему еще почти не притронулся.

- Я так и думал, что вы это скажете, - сказал он. - Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится. Парни снаружи в любое время готовы прийти на помощь.

Он пошел и сел в кресло за столом напротив меня и тут же погрузился в свои мысли, дым от сигары окружал его, как фальшивая эктоплазма на спиритическом сеансе.

Мне пора было приступать к работе.

* * *

Я потягивал скотч и курил сигару, проверяя, какие книги, по мнению Черчилля, могут понадобиться мне для выполнения поставленной задачи. Уже не в первый раз он удивил меня своей проницательностью и широтой знаний. Он действительно подумал обо всем: от "Ключа Соломона"[4] до "De Vermis Mysteriis"[5], - от нескольких средневековых гримуаров до моей рабочей копии "Сигсандской Рукописи". Конечно, как я уже говорил, большая часть этих материалов представляла для меня лишь историческую ценность. Я читал их раньше, но никогда не рассматривал их как что-то практическое.

Я потратил время, которое ушло на раскуривание сигары, чтобы очистить свой разум от предубеждений, а затем принялся за поиски того, что, по моему мнению, могло бы сработать, учитывая мой талант и опыт, а также большую долю удачи. У меня было предчувствие, что мне это понадобится.

* * *

Я прочитывал заклинание за заклинанием, досадуя на себя за то, что согласился на курс, который увел меня так далеко от моих природных инстинктов защиты от тех самых существ, которых я собирался воскресить. Большая часть ритуальных заклинаний, которые я изучал, - это, конечно, суеверная чепуха: руки мертвецов, кровь беременной кобылы, череп собаки, убитой на перекрестке, - все это ерунда и чепуха. К тому же достать такие предметы вовремя для целей Черчилля было, мягко говоря, проблематично. Я стремился найти что-то простое, но эффективное, что оказалось еще одной проблемой: старые бухты-барахты, ответственные за написание таких вещей, не очень-то любили делать что-то простым способом.

Но в конце концов я остановился на том, что нашел в "De Vermis Mysteriis": заклинание для вызова адской сущности, способной затуманивать разум людей и сводить их с ума при одном только взгляде на нее. Похоже, Черчиллю нужна была именно такая вещь, и даже если она не сработает, у меня был отрывок из книги, на который можно было указать, чтобы показать ему, что я хотя бы попытался.

Однако я был не настолько глуп, чтобы идти прямо в темное место и начинать скандировать многовековой ритуал вызова демона. Мне понадобится защита. Я встал, чтобы проверить, не повредилось ли что-нибудь в моем защитном ящике во время путешествия сюда.

Черчилль поднял глаза, когда я открыл футляр.

- Еще один бокал? - спросил он и поднял свой пустой бокал.

- Нет, - ответил я. - Но он мне обязательно понадобится, когда я вернусь. Думаю, я нашел то, о чем вы просили.

- И онo будет работать?

- Так или иначе, мы узнаем об этом через пару часов.

* * *

Была середина дня, и в сарае большой лодки уже начинало смеркаться, когда я нес свой ящик с защитными средствами по импровизированному трапу, который вел на плоскую главную палубу субмарины. Мои шаги звенели по металлу и отдавались вокруг меня гулким эхом, как похоронные колокола. Холодок, который я сразу же почувствовал в позвоночнике, не предвещал ничего хорошего для моего душевного состояния, чтобы справиться с тем, что предстояло дальше.

Я подумал о том, чтобы устроиться на этой открытой ровной поверхности, но Черчилль хотел, чтобы эта работа была выполнена как следует. Придется спуститься, так сказать, в недра зверя. Это было легче сказать, чем сделать, поскольку никаких очевидных наружных люков не было. Чтобы попасть внутрь, мне пришлось втаскивать ящик по перилам наверх башни, а затем спускаться с другой стороны, как только я оказался внутри. В результате я был разгорячен и встревожен еще до того, как начал исследовать внутренности судна.

Света, проникающего сверху, мне хватило, чтобы открыть ящик и достать маленький масляный фонарик, который я в нем ношу. Я зажег его и начал искать место, где можно было бы расставить круги.

Сразу стало ясно, что мне придется нелегко. Внутри субмарины было, мягко говоря, тесновато, и, похоже, не было ни одного участка пола, достаточно большого, чтобы вместить мою защиту. Воздух внутри судна казался тяжелым и слегка теплым; воняло горелым маслом и несвежим дыханием. Слева от меня находился высокий и широкий комплекс измерительных приборов и циферблатов, в которых я ничего не мог разобрать, а справа в обе стороны по темным коридорам тянулись длинные линии трубопроводов и проводов. Не было слышно ни одного звука, кроме тех, что издавал я, и даже малейшее движение, едва заметный скрежет подошв по палубе, усиливался шепчущим эхом, пробегавшим вверх и вниз по всей длине судна.

Мой фонарь не проникал далеко в темноту, и я вдруг вспомнил рассказ Черчилля о тридцати погибших членах экипажа, которые встретили свой конец, запертые в этом металлическом ящике под неизвестно сколькими футами холодной воды. Это решило все мои проблемы. Возможно, я мог бы потратить больше времени на поиски лучшего, более широкого места, но теперь, когда я был