Рассказы 18. Маска страха - Максим Ахмадович Кабир
Еще давным-давно задумал я смешать готическую мистику и космическую фантастику, сам до конца не представляя, как это воплотить в жизнь. Изначально у меня в голове возникали разрозненные образы: ракета, похожая на готический собор, мерцающая туманная дымка, голографический призрак, блуждающий по нежилой планете, и так далее.
Зачастую для меня визуальные образы – недостаточная мотивация, чтобы начать работать над рассказом. Нужна история, сюжет или хотя бы сцена, которую потом можно будет размотать по ниточке. Поэтому полгода или даже год я не знал, как подступиться к нафантазированному богатству.
Сев писать, я еще сильнее усложнил конструкцию, прибавив к уже заявленным жанрам теслапанк. И – удивительно – он, как клей, позволил удержать получившийся в итоге почти голдинговский шпиль. Маленькая, почти вскользь затронутая драма героев подсказала движение сюжета; оставалось лишь следовать за ними, изредка помогая в обстоятельствах, которые даже мне казались удивительными.
В результате совмещения на первый взгляд несовместимых литературных традиций получился рассказ размером с маленькую повесть – странная манкая диковина, чудесный уродец, которого я люблю, несмотря на очевидные отклонения от нормы. Даже название его «Астероидная готика» нарочито китчевое и при этом родное. Я уверен, что рассказ этот далек от усредненного совершенства, но в нем есть то, что я так люблю: столкновение знакомо-осязаемого с невозможным, сочетание серьезности и абсурда, непротивление масскульту литературностью.
Тем интереснее узнать, как рассказ будет принят читателем.
– Ирина Родионова («Разваливаюсь на куски»)
Чаще всего пишу о том, что поднимает в моей душе ураган, расшатывает нервы порывами ветра и не дает уснуть от назойливых мыслей. С рассказом «Разваливаюсь на куски» вышла похожая история: есть у меня заболевание – не сказать чтобы очень страшное, но неизлечимое, довольно сильно отравляющее и мою жизнь, и жизнь моих близких. И вот как же пишущему человеку в такой ситуации примириться со свалившимися на его голову напастями? Переложить свой жизненный опыт на произведение, конечно. Написать так, будто выворачиваешься наизнанку.
…Однажды ночью я крутилась на кровати, ощущая привычную боль, сбивала простыни и мяла подушку, а заодно и злилась на саму себя: «Ну сколько можно на куски-то разваливаться?». Возникшая перед глазами картинка почти оглушила: я и сама не поняла, как соединила хроническую болезнь и буквальное значение той самой фразы, только вот сцена получилась жутковатой – а что, если бы человек от такой боли действительно разваливался на куски? В том самом страшном физиологическом значении. Что если бы это стало хронической болезнью, которую лечили бы в поликлинике и пытались вывести в ремиссию? Мысль завораживала. Тут же возникло чувство, будто героиня лежит рядом со мной, и все, что она может, так это ощущать невыносимую боль и беспомощность. Казалось, еще немного, и пальцы почувствуют горячую влагу, натекшую на матрас… Я настолько глубоко погрузилась в переживания этого человека, что в ночном сумраке вокруг меня будто бы закончился воздух, ведь я знала, точно знала все эти эмоции и страхи. Но писать лишь о внутренних терзаниях не хотелось, и вот уже вокруг героини появились близкие и незнакомые, у каждого из которых своя история и своя причина быть рядом…
Так я и решила вынести внутреннюю человеческую боль и душевные терзания в мир внешний, реальный, сделать все вокруг чересчур выпуклым, чтобы в творящемся сумасшествии очень точно проступили и чувства, и мысли… А заодно и поглядеть, как эта болезнь зацепила бы близких главной героини – начиная от их перепачканных кровью рук и заканчивая… А, впрочем, пускай история сама все расскажет за себя. Просто позвольте ей быть услышанной.
– Дарья Странник («Очаровательный городок»)
Есть рассказы, которые приходится ловить. Выбирать, хватать и держать одну идею из стада, несущегося по прериям мыслей. А она вырывается, упрямится, норовит сбросить, подобно дикому мустангу, и укротить ее вовсе не просто. Такое, например, часто происходит после прочтения конкурсной темы. Но есть рассказы, которые ловят автора, бросаются на него и подчиняют себе его мысли. Будят ночами и заставляют делать пометки в блокнот, зудят и жужжат, требуя быть написанными. Рассказ «Очаровательный городок» один из таких. Я не могу сказать, откуда в моей голове взялась картинка красивого ухоженного домика (чересчур красивого, если вы понимаете о чем я), а над его крышей – нити, похожие на дождь. В голове ожили герои, и появился сюжет, быстро сложился и удививший меня финал. Я не сочиняла этот рассказ, он сочинился сам, пришелец, использовавший меня как инструмент для перехода в наш мир. Надеюсь, ему удастся поймать в свои сети и читателей, очаровать их и на время перенести в странный мирок необычного города.
– Герман Шендеров («Непокоренные»)
Рассказ «Непокоренные» родился по чистой случайности. Хотелось написать что-то историческое и, против моих правил, лишенное мистики. Я долго выбирал тему. Как-никак, непросто все в нынешнем мире: будешь писать про гражданскую войну – обидишь коммунистов или роялистов; выберешь вторую мировую – погрязнешь в обвинениях в манипуляциях, да и в целом советский период – тема спорная, опасная. А преданья старины глубокой – дело скучное и затасканное. То ли про какого-нибудь озверевшего помещика напишешь, и канет твой рассказ в Лету «одним из многих». То ли и вовсе деревенских баек навалишь – засмеют. А если в крупные исторические события лезть – перевирать придется. Да и стыдно как-то говорить, что Иван Грозный был «грозным» из-за какой-нибудь одержимости. А писать то, что в школе все на уроках истории учили – тоже смысла мало. И тут наткнулся я на самый благодатный хоррор-сюжет, типичный при этом для американской литературы: притеснение каких-нибудь аборигенов и малых народов с обязательными последствиями. Туда и Баркер совался, и Толя Уманский. И тут на тебе, под самым носом ситуация: чукчи же – ни разу не смешные человечки из анекдотов, а наоборот – самый суровый народ севера, бесстрашные воины, непокоренные и поныне. По сути, Российская Империя выторговала у них право называть Чукотку своей землей – за гром-железо да прочие радости. И то, как «своей» – штандарты позволили поставить, чтобы американцы не совались. До того были чукчи непокоренные, что им одним в советский период разрешено было плавать в колыбель империалистической заразы – США – торговать с эскимосами-инуитами. И самым удачным во всем было то, что данных об их истории очень мало. Они бы
