Лиходей. Книга 2 - Tony Sart
Потому что так сказал ведун!
Да что же стало со мной, что я теперешний мог без щемящего сердца следить за страданиями ребенка, за терзаниями матери, будто смотря со стороны? Как безучастный наблюдатель.
Ты внутри этой беды, Неждан! Ты – внутри!
Я зарычал и, с силой оттолкнув задыхающуюся от слез Другавку, шагнул из круга. Шагнул, проявляясь перед злобно зашипевшим букой.
– Да неужто я совсем людское в себе растерял? – прошептал я и без раздумий, без сомнений бросил в оскаленную пасть чудища первые слова.
Работай, дар Лиха. Хоть на какое благо!
Теплится счастьем матери сердце,
Месяца серп притаился на дне
В черном колодце. Тайному греться,
Что приходило
В сладостном сне…
Я бил нещадно, раз за разом, наотмашь. С каким-то упоением наблюдая, как корежит нечисть, как она раз за разом пытается спрятаться, уползти в спасительный мрак под кроватью. Норовит сбежать, но не может, выбиваемая такими простыми словами, таящими в себе невиданную древнюю силу. Лихую власть!
Стук под рубахой жизнью пылает.
Вера чужая, чужая слеза.
Так невозможно! Так не бывает!
Смотри-ка, бывает!
Открой же глаза…
Накручивая чудище на веретено своих слов, своего наговора, я буквально ломал буку, вырывал из его кружения, через силу, через саму суть мира вытаскивал из-под спасительной кровати. Тварь страшно выла, извивалась, совсем забыв про мальчишку, теперь она жаждала достать меня языком. Ударить, схватить, удушить.
Но силы были неравны. Каждое слово дара буквально втаптывало буку в пол, вколачивало в землю.
Теплится счастьем матери сердце.
Алые капли. Малиновый сок?
…
– Вижу!
Я, увлеченный наговором, не сразу понял, откуда пришел голос, как пробился в клетку, отгороженную от всего мира, клетку, в которой были только я и бука. А поняв, что это кричала Другавка, я резко обернулся и увидел.
Атаманша все так же продолжала стоять в бесполезном уже кругу из еловых иголок, испуганная, сжавшаяся, потрясенная, она с неподдельным ужасом глядела на искореженную тварь, что извивалась на полу, придавленная моим словом. Извивалась здесь, в Были, вырванная из кружения. И женщина видела!
– Теперь ты веришь! – не спросил, а скорее приказал я и громко засмеялся чужим, страшным смехом. – Теперь ты веришь!
Лишь этого мне недоставало, чтобы покончить с обезумевшим от детских страданий чудищем раз и навсегда.
Я повернулся к кровати и повторил:
Теплится счастьем матери сердце.
Алые капли. Малиновый сок?
Дрогнули ставни, скрипнула дверца.
Спи, моя радость,
Спи, мой сынок.
Щелкнули пальцы.
Страшно взвыл в последний раз бука. По его сухому телу прошли бешеные судороги, ломая, коверкая плоть, что-то хрустнуло, дрогнуло, прокатилось эхом по всей хижине. И все.
От твари не осталось и следа.
И вновь в ночной разбойничьей лачуге тишина и темень. Замерли мы с Другавкой, замер целый мир. Спал среди шкур маленький мальчик лет десяти со странным то ли именем, то ли прозвищем Ярец.
Хорошо спал, спокойно.
Или нет?
– Мама? – донесся слабый заспанный голосок.
Ребенок сел на кровати, с усилием протирая глаза кулачками.
И тут атаманшу прорвало. С рыданиями кинулась она к любимому чаду, стала прижимать, обнимать, стараясь чуть ли не вобрать в себя, защитить, уберечь ничего не понимающего сына. Тот лишь растерянно улыбался и ласкался к матери, не зная, в чем причина такой внезапной нежности. А Другавка все баюкала малыша, шептала что-то неразборчиво.
Я повернулся, прошел к выходу, прихватив котомку и посох с потрясенно молчащим черепом. Только коротко кинул через плечо:
– Был уговор, атаманша. Я ухожу.
И распахнул массивную корявую дверь.
Я чувствовал, как в спину мне упирался испуганный, полный ужаса взгляд женщины. Я знал, что в тот момент, когда я повернулся к ней во время наговора, она страшилась не буку – мало ли какая нечисть порой шастает среди людей…
Она страшилась меня.
А снаружи ночь уже бледнела, грозя миру скорым рассветом.
* * *
Мы шли, выбираясь от становища разбойников наугад, каким-то тайным чутьем понимая, что это нужное, единственно верное направление.
Нас никто не останавливал, за нами никто не гнался.
Шли молча.
Шагая между стволов в предрассветном тумане, плотнее кутаясь от утренней росы в свою распашню, я думал… Теперь стало совершенно ясно, что отмерло во мне что-то живое, человечье. И хоть верить я в это отказывался до последнего, но надо было иметь силы признать, что мало что стало трогать меня. Чужое горе, чужая радость обходили стороной. Будто проваливалось это все в ту самую гулкую утробу где-то в груди. Все же, что испытывал я, казалось мне теперь привычкой, эхом старых укладов, вещами, которые делаешь из раза в раз, потому что делал так всегда.
Как поклон углу предков в любой избе.
Но самое жуткое, что понимал я: не вызывает это знание во мне ни страха, ни печали.
Запели, просыпаясь, первые птахи, постепенно наполняя тишину леса переливами трелей.
– Ты вот говорил, ведун, – вдруг как бы между делом бросил Горын, – что сила Лиха завсегда отзовется. И не угадать как. Потому и боролся с подсовываемым тебе даром каждый раз, старался без надобности не применять матушкин подарок. Так?
– Так, – кивнул я, не совсем понимая, к чему клонит мой спутник.
Горын помолчал.
– Сейчас, как я понимаю, надо было? – спросил он погодя.
Я лишь кивнул. Отчего-то стало зябко, неуютно.
– Как думаешь, чем отзовется?
Я остановился. Воткнул посох в податливый мох, повернул костяную голову к себе.
– Не знаю, Горын. И, честно говоря, знать особо не хочу. Но… – я спокойно выдержал внимательный взгляд призрачных огней, – обязательно узнаю. Всегда приходится узнавать.
И, не дожидаясь ответа спутника, вырвал посох и спешно двинулся дальше.
Уже совсем рассвело, когда мы выбрались на разъездную дорогу.
Широкая, в простор для телеги, не поросшая высокой травой, а значит, езженая, обещала она вывести нас к обжитым местам. И я оттого приободрился. Очень уж утомило меня в последнее время шататься бирюком по лесам и болотам. Тело требовало пару крынок браги и хорошего ночлега.
Взволнованный такими думами, я бодро припустил вдоль колеи, но не успели мы дойти до ближайшего поворота, как впереди раздалось конское ржание. А уже через мгновение
