Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

– На себя лишь надеяться надо, так думаю!

– И на долю, – загадочно ответил череп, и я не стал уточнять, что он имеет в виду.

После того как братьям все было растолковано, усталость все же взяла свое, и, как только мы потрапезничали скудными нашими припасами, я буквально рухнул спать и очнулся лишь на следующее утро.

Просиживать без дела долго не стали. Да и чего лишний раз мошкару да гнуса кормить? А то, как однажды в пути позубоскалил Горын, насосутся кровушки лихой да начнут судьбу комариную коверкать. Шутка показалась мне совсем не веселой тогда. Не была она такой и сейчас.

Немного времени ушло у меня на то, чтобы втолковать двум дуболомам про дело наше общее, про остальных последышей Обряда да про то, что будет теперь. Оба они внимали мне, не перечили, и чувствовал я себя непривычно, словно старший брат, втолковывающий молодым, как жизнь жить. А ведь были мы погодки.

Рассказав Урюпе и Насупе про то, что надобно нам всем собираться, дабы врагу отпор дать, наказал я братьям идти, как сил наберутся, к месту встречи назначенной, к Глуму. И чтобы не позднее начала осени там были.

– Сам же пойду я тех искать, кого еще не нашел, – добавил я на прощание, уже готовясь в поход. – Коль сыщете других в условленном месте, то как с родными ведите себя. Хотя… так оно и есть. И тем мы сильны, что родичей чтим и на помощь приходим. Уяснили?

Ведуны закивали и без лишних споров поручились явиться. Кажется, что они весьма преисполнились важности грядущей битвы и готовы были на все.

И вот, собрав поклажу и распрощавшись с братьями, я двинулся дальше, прочь с островка, больше похожего на кочку, прочь от проклятой мошкары, прочь с северных топей.

Путь мой лежал к восходу солнца.

А до осени оставалось всего ничего.

Лихоманки

Взлетая ввысь, срываясь вниз.

Я луч утра, огонь костра,

Я поздний снег, начало рек,

Я крик рожденья жизни.

Я кровь-закат, могильный смрад,

Я жгучий зной, последний бой,

Сожженный стяг, тропа во мрак,

Я плач, я песня тризны.

«Круговерть», Woodscream

Я смотрел на низкое небо, сидя на завалинке. Точнее, на том, что от нее осталось: старое дерево без ухода людского давно прогнило, пошло кривыми трещинами, а по краям забахромилось влажной темной трухой. Мох и лишайник ползучей напастью уже погребли под собой добрую долю бедной коряги, да и сама она изрядно просела в землю.

«Как и все в этом мире… – подумал я отрешенно, тронув пальцами сырую поверхность древесины. – Все поглотит земля. Высокие горы, буйные леса, быстрые реки, шумные города, дикое зверье… людей. Но на их месте взмоют к небу новые горы, отстроятся новые города, придут новые люди… А нечисть?»

Почему-то вспомнилось поле, где я был, казалось, целую вечность назад. И перед глазами встала гигантская голова, превратившаяся в камень, почти ушедшая под землю, постепенно ставшая частью ее. Я пытался и не мог вспомнить, что я тогда чувствовал. Нет, я помнил слова своих ощущений: грусть, тоска, трепет, – но не мог теперь понять, как это.

Такое бывало со мной все чаще и чаще. То ли та боль от утраты старого друга Молчана, то ли сожженный гневом оберег ведунки разогнали во мне смерч, безумную пляску пустоты и крови Лиха. И с каждым днем я забывал все больше. Я не превратился в безвольного, пускающего слюни блаженного и не стал бессердечной тварью. Я так же мог смеяться над глупостями Горына или же браниться, угодив в свежую медвежью лепешку, и это даже казалось мне правдивым, но нет-нет да и ловил я себя на мысли, что делаю все это скорее по привычке сродни дыханию или умению ходить. Не было больше во мне чего-то такого простого и… человечного. И последние крупицы заветного уносились в воронку пустоты в груди.

Но самое страшное, наверное, что мне уже было все равно.

Как-то мы подняли разговор об этом с моим спутником, и костяная голова долго втолковывала, что как только мы возвратимся к Ладе, то все вернется на круги своя, что связаны мы с ней крепко, потому как именно за нее я расплескал часть ведогоня, тем самым связав навеки нас…

Я не спорил, я кивал. При воспоминании о любимой провал внутри меня сжимался, схлопывался, но все неохотнее. И хоть сердце мое тянулось к зеленоглазой ведунке, а все же отчего-то я не торопился обратно к старому домику на полянке, десятой дорогой обходя тропы туда.

Однажды я поймал себя на мысли, что когда-то мне совсем не захочется возвращаться и я просто забуду дорогу к Ладе. Наверное, тогда мне впервые за долгое время стало по-настоящему страшно. И в панике я метался по лесам, рыскал, не разбирая дороги, но все же… все же не шел туда, куда, казалось бы, было пойти легче всего.

С серого низкого неба сорвались первые капли. Робкие еще, несмелые. Словно смущаясь, шлепались они то здесь, то там, но все же вскоре осмелели, и тучи разродились. Нудный дождь глухо забарабанил по провалившимся останкам крыш, без преград проникал в темное нутро изб, плясал по потемневшим камням печей и нырял в высокую жухлую траву, заполонившую все, что когда-то было дворами, дорогами, площадью. Даже колодец зарос так, что едва было видно кривой остров ворота. Монотонный звук ливня среди мертвой деревни.

Я не знаю, что привело меня сюда, в это страшное место. Может, чья-то злая воля, нашептывающая путь, а может, старые раны памяти. И вот я уже не первый час сидел на гнилой завалинке посреди давно вымершей деревни.

Ночевьи Заводи.

Вечное напоминание моей вины.

Сколько лет прошло с той страшной поры? Сколько сменилось зим? А здесь время будто застыло, побоявшись тронуть хоть что-то среди гнилых руин. И помнил я все, будто только вчера палил ведунский огонь, силясь отогнать лихоманок, стоял у дальнего плетня, чуть ли не собираясь вступить в смертный бой с чудной деревяшкой Алчбой, впервые увидел… ее.

Сколького я тогда еще не знал, как прост был мир и мое место в нем.

Я тяжелым взглядом медленно обвел то, что осталось от поселения. Черные перекошенные скелеты развалившихся домов будто скалились