Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

– Может, если бы он ума лишился, оно и к лучшему, – шепнул я черепу, дергая корягу за сук. – Себя потеряет, забудет, оно легче будет…

– Ты почем знаешь? – злобно прошипел Горын. – Может быть, хоть постараемся ему подсобить?

Я озлился:

– Лично я не припомню ни одного укорота супротив Белой бабы. Это ж как против яги или Мары с голым гузном выступать! – выругался я и ехидно добавил: – Может, ты чем подсобишь, что подскажешь? Сам баял: мол, много веков помню, всякое видел. Давай, выручай, древний ты наш!

Череп надолго умолк. Он скрипел зубами, вращал глазами-огоньками и что-то бормотал. Я же от пустой злобы бесцельно раз за разом дергал запор.

За моей спиной тихо поскуливал побитым псом мужичок.

– Мало, конечно, толку, но вспомнилось мне такое! – внезапно забормотал Горын так, что я невольно вздрогнул.

И на мой вопросительный взгляд он затараторил:

– Совсем забыл я. Да и, по правде, думал, что не пригодится никогда. Давнее дело было. Когда-то, много веков назад, еще до богатырей, говорят, ходила по земле дочь Мары. То ли неприкаянная была, то ли упустила ее Владычица, а может, искала, как вернуться, заблудилась, да только тот дом, куда она входила, мертвым становился, потому как несла она саму смерть. И не было от нее спасения, и не было ей разбору, в чей дом прийти. Долго жили в страхе люди, иссякал род человеческий, а потому взмолились они чурам да пращурам. Услышали рыдания наследков своих предки, собрали силы могучие и отправили в мир коня златогривого. Чтобы уберег он род людской. И тот дом, перед чьим порогом ударил он копытом, становился недоступен для дочери Мары. Потому как был тот конь противоположность гибели. Так с тех пор и повелось, что вешать стали люди подкову над дверьми, дабы отпугнуть смерть.

Я нахмурился, пытаясь понять сказанное Горыном.

– Но то лишь старая былина, Неждан! – добавил с сомнением череп.

– Но подковы люди и по сей день вешают, – задумчиво сказал я. – Истоки этого обряда давно выветрились из памяти, но привычка осталась. И водружают люди вновь и вновь заветную дугу лошадиную над проемом, сами не ведая того, что творят.

Я глянул на верхнюю перекладину входа, а после кинулся на пол, копошась в прелой листве и хвое, заглядывая под лавки.

– Хижина ветхая, древняя, но промысловые люди – народ суеверный, – бормотал я, ползая на коленях. – А потому когда-то случайный охотник или бродяга обязательно бы подвесил подкову. Да только бревна сгнили давно, обветшало все. Но была, была! Вон и щель от клинышка есть.

С этими словами я кивнул на дверной проем. Горын, грубо брошенный мной на одну из скамей, только присвистнул.

Я шарил по земле, обдирая пальцы, пока вдруг не нащупал прохладный влажный металл. С победным видом я выудил из грязи и воздел над головой старую, изрядно проржавевшую подкову.

– Неждан, – с опаской пробормотал череп, – это всего лишь былина, сказание. Мало ли что люди делают по старым устоям. Да и Белая баба не дочь Мары, кто знает, возымеет ли на нее такой укорот действо?

Я долго смотрел на Горына и после спросил холодно:

– А какой у нас выбор?

И тот ничего не ответил.

– Из избы ни ногой! – Я говорил медленно, раздельно, после каждой фразы долго вглядываясь в грязное лицо мужика. Понял ли? Услышал ли? – К двери не подходи. Подкову заветную не трогай, то твой единственный оберег! Я укорот поставил, внутрь теперь Белой бабе ход заказан!

Бедолага часто-часто затряс головой, давая понять, что уяснил, а после попытался бухнуться мне в ноги. Он что-то бормотал, и из глаз его катились крупные слезы, оставляя на грязных щеках размазанные борозды.

– Полно! – отведя взгляд, бросил я. – Наружу тебе хода нет. Я сделал что мог. Что сделал ты, чтобы нагнать на себя бабу… то я не знаю. Да и не мое дело.

Я отстранился и, взяв вещи, быстро вышел из землянки.

Меня встретил серый лесной рассвет и плывущий туман.

В кронах деревьев защебетали первые птицы.

– Ты оставил его медленно умирать.

Мы шли сквозь чащу, стараясь выйти на дорогу. Деревья, словно морочая нас, водили по кругу, а дымка, нависшая повсюду, не давала распознать дорогу.

Я ничего не ответил.

– Рано или поздно у него закончатся припасы. Дождевая вода в сточной бочке. – Горын говорил спокойно, отрешенно, будто подводил черту. – И он… В лесной землянке будет лежать мертвец, умерший в страхе…

Я больно ударился плечом о невесть откуда выскользнувшую из тумана ветвь и зашипел.

Куда смотрит леший? Добрый человек блуждает почем зря.

Я прислушался к своим ощущениям. Нет, проказ нечисти не чувствовалось. Просто проклятая дымка морочила и водила за нос.

– Лучше бы ты прирезал несчастного… – сухо добавил Горын.

Я остановился, внимательно посмотрел на своего спутника и сказал:

– Он просил помочь укрыться от Белой бабы.

Тут я приметил впереди небольшой просвет и, улыбнувшись, вновь глянул в блеклые огоньки черепушки и добавил:

– Я помог.

Горын не стал больше спорить, доказывать или браниться, а просто продолжал смотреть мне прямо в глаза.

Я отвел взгляд первым.

Ичетик

Среди расколотых миров

Дымятся серые границы,

Венок объятий нежно снится

В сырой ночи малым-мало.

Кто напророчил-нагадал:

Узнает нас рассвет пригожий.

Смотри, как мы с тобой похожи

Дарить особенный нектар.

«Цветная», Калинов Мост

– Возьми еще, смотри, как исхудал в дороге!

Лада пододвинула ко мне поближе горшок с варевом. Пахло оно так здорово, что я, умявший уже пару блюд, не удержался и вновь подложил себе добавку. Орудуя внутри деревянным черпаком, я украдкой поглядывал на ведунку. Любовался.

Оставалась она все той же, какой помнил я ее в самую первую нашу встречу: резвая, даже буйная, с непременно криво рубленными волосами и той неуловимой искрой в зеленых глазах. Хотя нет, я понимал, что обманывал себя, рисуя прошлый образ поверх нового. Стала она теперь… рассудительней, что ли. В движениях появилась выверенность, даже стать. Так ведут себя уже степенные люди, повидавшие жизнь и хлебнувшие от той самой жизни сполна. Может, было в ней теперь что-то извечное, женское, и я мог бы назвать это материнским, коли довелось бы мне в детстве