Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart
Остановившись, я с тоской смотрел на бегущего. Небось какой-нибудь бедолага из ближайшей деревни со своей кручиной. Прознал от вездесущих мальцов о бредущем мимо ведуне и теперь спешит за помощью. Брату молотило на ногу упало? Приструнить овинника. Доча-дуреха на заигрывания местных молодчиков отвечает излишне открыто? Происки босорки. Кумушка почем зря языком мелет? Так то никак иначе, что кикимора шалит. А кому с этим разбираться? Так ведуну! Вон как раз один такой и идет.
Покосившись на Горына, я проворчал:
– Как думаешь, какую беду несет?
– Какую бы ни нес, – наставительно заскрипел череп, вглядываясь в фигуру вдалеке, – вся наша. Ведун ты или не ведун?
– Ведун, – вздохнул я, стараясь подавить в себе липкое и холодное раздражение.
Тем временем торопыга успел уже достаточно приблизиться, и теперь я мог рассмотреть несчастного. А по-другому его назвать никак не выходило. На его сухом теле болтались рваные обноски, перемазанные засохшей грязью так, что с большим трудом различались в них некогда очень богатые одежды. Расшитая узорами алая когда-то рубаха теперь представляла из себя сплошной пласт бурой корки, из которой торчали пучки жухлой травы и веток. Рванина штанов, которые в былые славные времена могли стоить никак не меньше трех отщипов серебра, теперь имела самый жалкий вид. А на ногах был лишь один сапог. Зато богатый, из мягкой кожи, с щегольски загнутым носком, обитым медью. Кушак мужик где-то потерял, как и шапку с кожушком, если такие когда-то имелись при нем. Все же весна, свежо еще. Лицо бедняги, обветренное и осунувшееся, также было порядком измазано грязью и налипшей землей. Задыхаясь, он добежал до меня и буквально рухнул в дорожную пыль.
– Ограбили его, что ли? – шепнул череп без особой уверенности. – Ватажники?
– Тогда он точно не у того защиты искать вздумал, – так же шепотом вторил я спутнику.
Между тем мужик, жадно хватая ртом воздух, все же набрался сил и выплюнул несколько слов:
– Баба… Белая баба!
Он поднял на меня голубые глаза, полные неподдельного дикого ужаса.
– П-помоги!
И я лишь застыл с открытым ртом, понимая, что передо мной уже мертвец.
Он плелся за мной битый час. И все бубнил, бубнил.
Сначала были мольбы, потом посулы, потом угрозы, и вот теперь лишь монотонное и почти отрешенное «помоги!». За это время я узнал, какой я великий и достославный, после же мне были обещаны злато, серебро и каменья драгоценные, надел земельный под Ишем-градом и пять – нет, шесть – коней. Породистых! Чуть погодя выяснилось, что я тварь бездушная, черное племя и сын полоза. А там уже дошло и до того, что как минимум меня надо высечь батогами до кровавой каши на спине, а еще лучше сдать славным ратникам да некоему воеводе Печоге, который, кстати, старый знакомец мужичка и не откажет тому в удовольствии лично запытать гнусного ведуна до лютой смерти. Но вскоре я вновь становился хорошим… и так по кругу. Но мужик все же выдохся и теперь плелся за мной по пыльной дороге.
Я пытался отогнать надоедливого спутника, но тот ни в какую не шел прочь, видимо, надеясь хоть как-то охраниться рядом с очельником. Можно было бы назвать меня бесчувственным, но нет. Точнее, не совсем так. Пусть меня и мало трогало горе встречного, но коль была б вероятность помочь, то не отказал бы, потому как крепко помнил ведунские наказы старших да и доброго дела не чурался.
Но я был бессилен.
Как, впрочем, и любой ведун, чаклун, чаровник или даже сам царь-колдун из детской сказки про Жар-птицу.
О чем я, само собой, мужичку доходчиво объяснил.
Но ужас приближающейся расправы и скорой гибели совсем лишил несчастного разума. Он искал спасения и хватался за любую, даже самую призрачную, надежду.
Мне трудно было винить его в том.
– Я тебе повторяю, – повернулся я в очередной раз, устав слушать бубнеж. – Не могу я тебе подсобить. И никто не может. Одно твое дело теперь, коль ты и впрямь видел Белую бабу… Злые дела свои вспомнить, у ближайшего круга пращуров повиниться в них да надеяться, что услышали чуры тебя, а потому участь твоя будет не шибко страшной.
Сказал я и понял: не слышит. Ничего не слышит.
Махнув рукой, я развернулся и зашагал дальше, в гневе вбивая посох в сухую землю. Горын от этого клацал челюстью, но молчал.
Пересекая поле, думал я, как мне отделаться от обреченного человека. Очень уж не хотелось быть очевидцем того, как заберет бедолагу предвестница. Помню, что меня, еще мальца, до ужаса пугали поучения наставников про Белую бабу. Мол, иногда явиться могла она к несчастному, и значило то, что уготована тому смерть скорая. Забирала его баба через три дня и три ночи. Говорили, что являлась она только к тем, кто тяжкое зло совершил и раскаянья не чувствовал, но приходила лишь тогда, когда тому срок был скорый в Лес идти. Перехватывала она свою жертву у яги и с собой забирала. А куда? То никому не ведомо. Позже, много позже, копаясь в записях Ведающих, находил я заметки, что выглядит Белая баба так: станом как девица, в платье белом, погребальном, а ликом же черна и страшна, как старуха мертвая, волосы ее сухие, словно живые, вьются над головой… Домыслы то были или побасенки, потому как одно знал я крепко: никто не может более увидеть предвестницу, кроме того, за кем она явилась. И ни изгнать, ни спровадить ее нельзя. Оно и понятно: мыслимо ли отворотить судьбу?
Потому и старался я отвадить мужичка.
* * *
Вечерело.
Над полями постепенно угомонились птицы, чуя скорую ночь. Тени становились длиннее, а в синие краски небосвода стали добавляться розоватые и густые желтые тона.
Близился закат.
– До ночи, видать, постой не найдем, – прикинул я, щурясь на медленно заваливающееся за край полей солнце. – Свернем в лес, там схоронимся. Не хватало еще в полях ырку повстречать.
– И то верно, – скрипнул Горын. – Дело баешь.
Как ни странно, говорящий череп не производил на несчастного мужика никакого впечатления. Он, казалось, вообще впал в бредовое состояние, что-то бормоча себе под нос и поводя по сторонам безумными глазами.
Еще раз глянув на мужика и плюнув в сердцах, я свернул с дороги и стал пробираться через высокую траву к возвышающейся неподалеку
