Герой Кандагара - Михаил Троян

− У меня тоже должок есть! – вспомнился обидный удар, на который я не смог ответить, потому что был слаб, а возле меня стояло десять человек, готовые меня бить. – А сейчас не нужно эту тему раскачивать. Вроде вчера порешали.

− Порешали! А ты не понимаешь, что они на тебя теперь злые?

− На меня много кто злой! – я махнул рукой. – Буду действовать от обстановки.

− Ты больше от нашей толпы не отрывайся. Если ты бы с нами остался, они бы не полезли…

В этот день в училище я был внимателен. Но похоже, всех всё устраивало, так что конфликтов не было. Да и местные поняли, что со мной теперь связываться проблемно. Мальчика, которого можно было прийти и ударить, уже нет. Он стал сильным и опасным для них.

Так что день прошёл без происшествий…

Когда мы с училища доезжали домой, то часто открывали двери руками на задней площадке. Водитель на кольце сбавлял скорость, и мы выходили на ходу из автобуса. Остановка метров за сто пятьдесят, но потом к кольцу нужно было возвращаться.

Вот мы и десантировались из Лиаза. С Лазом сложнее. Там двери маленькие. А в Лиазе широкие, можно одному открыть. Одна рука сверху, вторая сбоку. Ногой помогаешь. Удерживая её, сходишь. Двери закрываются.

Была одна тонкость. Такой вид высадки рисковый. Автобус хоть и сбрасывает скорость, но когда первая нога коснулась асфальта, нужно бежать по ходу движения, чтобы удержаться на ногах. Иначе по инерции сразу влетаешь лицом в асфальт. Было немало свезенных и разбитых лиц у тех, кто это делал первые разы. Если народу сходит много, один сбоку держит двери, и тогда десантируются быстро и по очереди.

Сгрузилось нас человек шесть, кроме меня все с первого-второго микрорайона. И я пошёл с ними, потому что одному идти было скучно.

Мы уже почти дошли до перекрёстка, где мне нужно было поворачивать на Ленинский к своему дому, когда из-за дома увидели большую толпу во дворе пятиэтажки у крайнего подъезда. Там было человек двести разного возраста и пола.

И тут грянул похоронный марш. Выматывающая музыка до дребезжания в ушах. Трубачи дули в трубы старательно. Надсадная музыка шокирующе резанула по сердцу.

− Ооо! – протянул Лёнчик. – Вадика только хоронят! Что-то поздновато! Пошли посмотрим!

− Тебе нужны чужие похороны? – удивлённо спросил я, поворачивая налево.

− Так его с афганской границы привезли! Пошли глянем, как хоронят!

Меня будто кольнули в сердце. Я ведь тоже уже одной ногой как-бы был в Афгане, но спасибо матери, мне изменили команду.

Таких похорон я ещё не видел. Они врезались в память не криком, а тишиной, разорванной медными рыданиями труб. Вернувшись между серыми панельными домами, мы оказались чуть в стороне, у самого края процессии, став немыми свидетелями прощания.

Глава 25

Во главе шёл солдат. Молодой, в новенькой форме песочного цвета, с обритой наголо головой. Он нёс перед собой, как икону, большой портрет в стеклянной рамке. За стеклом, будто отгороженный от нашего живого мира тонкой, непреодолимой гранью, улыбался крепкий парень в тельняшке и голубом берете набок.

Солдат шёл, не мигая, уставившись вдаль поверх голов, он будто в последний раз сопровождал в дорогу своего лучшего друга.

Следом шёл второй, неся на вытянутых руках белую бархатную подушечку. На ней, строго по центру, лежал отутюженный берет. Тот самый, голубой. Символ неба и предельной мужской чести.

А чуть ниже, по обе стороны от него, сверкая холодным золотом, покоились две приколотые медали. Здесь они казались не как награды, а как последние, самые дорогие вещи, как застывшие капли крови и подвига, которые теперь будут преданы земле вместе с ним. Солдат нёс эту подушку с невероятной бережностью, словно малейший толчок мог разбудить ту боль, что спала в этих металлических кружках.

Их шаг отмерял тишину, когда вдруг затихли звуки труб. За ними, тяжело и мерно покачиваясь, двигался гроб на плечах угрюмых мужиков. Не привычный тёмный ящик, а оббитый кроваво-красным бархатом, по краю гроба отороченный белой бахромой. Красный цвет кричал о трагедии, о насильственной смерти, не оставляя места для тихой скорби о старости.

И тут после небольшого перерыва, будто по сигналу, в тишину снова ворвались звуки труб. Пронзительные, душераздирающие. Из них полилась та самая похоронная мелодия, знакомая до боли каждому, медленная, горькая, каждая нота которой резала по нервам, выжимала слёзы даже у чужих.

За музыкантами, будто прибитые тяжестью их звуков, плелись родственники. Женщины в чёрных платках, лица которых стали масками горя. Молодая женщина, видно сестра, почти на себе вела под руку мать. Маленькую, сгорбленную фигурку, чьё лицо было мокрым от беззвучных слёз, а глаза смотрели в никуда, в пустоту, где больше нет сына. Отец шёл рядом, могучий и поникший, его взгляд был вбит в асфальт, будто он искал в трещинах ответ на вопрос: зачем?

Дальше шли два офицера с непокрытыми головами. Один лейтенант десантник, с жёстким, как гранит, лицом. Второй старлей в защитной форме, вероятно, из военкомата. Их присутствие было официальным штампом, последней строчкой в личном деле парня.

А за ними, безликой рекой, двигалась толпа − соседи и знакомые.

На перекрёстке уже ждал мрачный кортеж: грузовик газон, с опущенными бортами и расстеленным ковром в кузове. Два пустых Лаза и белая скорая. Из подъездов соседних пятиэтажек высыпали люди, замирая у стен с сумками в руках, с детьми у ног.

Когда гроб, наконец, поставили на приготовленные табуретки недалеко от грузовика, который повезёт парня в последнюю дорогу, вокруг сомкнулось живое кольцо. Люди пришли попрощаться или просто поглазеть − теперь уже не важно.

Наступила та самая, последняя минута тишины перед финалом.

Кто не едет на кладбище тут попрощаются, потом на кладбище офицер произнесёт пламенную, правильную речь о долге и чести. Родные зарыдают в последний раз. И этот красный бархатный ящик опустят в землю. И на этом всё…

Всё.

О человеке останется лишь память и памятник.

− Пошли отсюда! – я развернулся, потому что на душе стало как-то не по себе. Во мне сейчас будто было два человека, в одном геройство, а в другом спокойствие и осторожность.

Мы вышли из-за домов, и я пошёл не налево к дому, а повернул в гастроном. Купил бутылку Тархуна и пошёл в сквер, чтобы посидеть на лавочке и подумать.

Полтора года