Храм Великой Матери - Александр Шуравин
Сергей шел прямо, стараясь не морщиться от боли. Он знал: Великая Мать наблюдает. Эта женщина была гением психологического лома. Сначала она позволила избить его до полусмерти, превращая в ничто, а затем вознесла до Наставника, окутав шелком. Классические «эмоциональные качели». Она хотела, чтобы он был благодарен ей за избавление от боли, которую она сама же и причинила. Она ждала, что он станет её преданным псом, готовым лизать руку за право не чувствовать кнута.
«Ты думаешь, что купила меня этим лоскутом ткани, — думал Сергей, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Ты думаешь, что я — лишь твой инструмент. Но инструмент иногда может перерезать горло мастеру».
Вход в Архивы располагался в самой старой части Храма, где стены были сложены из циклопических блоков, необработанных и холодных. Здесь пахло старым пергаментом, сыростью и чем-то еще — едва уловимым ароматом озона, который заставил сердце Сергея биться быстрее.
Эстель ждала его у массивных бронзовых дверей. Хранительница казалась частью этого каменного мешка. Её лицо, испещренное мелкими морщинами, было абсолютно неподвижным, а глаза — холодными, как линзы микроскопа.
— Великая Мать предупредила меня, — начала она, и её голос эхом раскатился по сводам. Она не поклонилась. Она даже не склонила головы. — Она сказала, что «Избранный» желает прикоснуться к истокам. Что мужчина в желтом возомнил, будто его глазам открыто то, что скрыто от нас веками.
Она сделала шаг вперед, и Сергей ощутил исходящую от неё волну физической неприязни.
— Ты вошел в наш мир из Хаоса, — процедила Эстель. — Ты пахнешь машинами и чуждым небом. Ты надел этот шелк, но под ним — всё та же скверна. Архивы — это память Богини. Это не место для игр разума. Если ты посмеешь осквернить их ложью…
— Хватит, Эстель, — прервал её Сергей, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и глубоко. — Ты говоришь о памяти Богини, но сама лишилась зрения. Ты хранишь свитки, как скупец хранит золото, не понимая, что ценность золота — в его использовании. Ты боишься, что я найду там правду, которая сделает твое величие ненужным?
Эстель сузила глаза. Её пальцы, сжимавшие тяжелую связку ключей на поясе, побелели.
— Проходи, — она резко отступила в сторону, распахивая тяжелую створку. — Ищи свою «правду». Но помни: в этих залах время течет иначе. Те, кто ищет там свет, часто находят лишь безумие. Я буду ждать тебя здесь. И когда ты выйдешь, сломленный весом того, что не в силах постичь твой мужской разум… я лично прослежу, чтобы этот желтый шелк стал твоим саваном.
Сергей кивнул ей, как равной, что вызвало у Хранительницы судорожный вдох возмущения, и шагнул в темноту Архива. Тяжелая дверь за его спиной закрылась с глухим, окончательным стуком.
Звягинцев остался один. Только он, его ноутбук в рюкзаке из мешковины и тысячи лет забытых тайн.
На Сергея рухнула густая, почти осязаемая тишина, пропитанная ароматом вековой пыли и сушеной кожи. В Архиве властвовал вязкий полумрак. Здесь не было ни факелов, ни свечей — Храм ревностно оберегал хрупкую память веков от жадного пламени и копоти. Скудный свет просачивался лишь сквозь высокие, узкие окна-бойницы под самым сводом, затянутые мутной слюдой. Эти бледные, запыленные лучи едва рассекали сумерки, ложась на пол безжизненными серыми пятнами.
Подождав, пока зрение адаптируется к серой мгле, Звягинцев осторожно извлек из ячейки первый попавшийся свиток. Пергамент под пальцами отозвался сухим, ломким шелестом, напомнившим шуршание змеиной кожи. Подойдя к окну, Сергей развернул свиток, пытаясь поймать дрожащий блик света. Его взгляду предстали не буквы, а бесконечные ряды причудливых символов. В них не было ничего общего с привычным клезонским наречием: знаки извивались странными лентами, напоминая пугающий гибрид текучей арабской вязи и монолитных, жестких иероглифов. Это был язык иной, глубокой и, возможно, совершенно чуждой этому миру логики.
Звягинцев перебирал свитки, смотрел на изломанные линии символов, и в груди разливался холодный свинец осознания: этот лингвистический лабиринт невозможно пройти с ходу. На взлом кода ушли бы месяцы изнурительного, кропотливого труда, и даже тогда успех висел бы на волоске, призрачный и зыбкий.
Он кожей чувствовал незримое присутствие Эстель. Там, с другой стороны двери, она замерла, едва сдерживая торжествующий оскал, словно хищница, загнавшая добычу в тупик. Сергей понимал: она только и ждет момента, чтобы его замешательство стало явным. Один неверный жест, одна тень сомнения в глазах — и она с упоением вонзит когти в его репутацию, выставит его «пророческую мудрость» дешевым шарлатанством и растопчет статус избранника Богини.
Его заманили сюда не за знаниями. Его заманили на эшафот, выстроенный из древнего пергамента. Это была изящная, смертельно опасная западня, где само молчание архива работало против него. На невидимой доске его судьбы снова прозвучало это хлесткое, как удар бича: «Шах».
Мысли лихорадочно метались, выстраивая и тут же отметая одну версию за другой. Сергею требовалось не просто оправдание, а безукоризненная легенда — щит, который отразит ядовитый выпад Эстель. Почему он, «избранник» и «пророк», медлит? Почему не читает эти откровения, как открытую книгу?
Но вместо спасительной лжи в сознании всплывали лишь призраки его прежних убеждений: радикальный атеизм, мечты о полном сокрушении алтарей и замене древних культов сухим, рациональным светом прогресса. Звягинцев с горькой усмешкой вспомнил свои первые дни в Храме. Тогда, охваченный пылом просветителя, он всерьез пытался потчевать сестер идеями марксизма-ленинизма. Поразительно, но в те моменты жрицы слушали его с пугающим вниманием, находя в речах о «новом мире» и «светлом будущем» странное, извращенное созвучие своим догмам.
Однако за фасадом вежливого интереса скрывался монолитный, проросший в самую кость фанатизм. Прогрессивные идеи разбились о гранитную веру, как морская пена о скалы. Он быстро осознал: переделать их сознание с помощью логики — всё равно что пытаться научить рыбу дышать огнем. Религиозный дурман укоренился слишком глубоко, и сейчас эта древняя тьма архива была готова поглотить и его самого.
Времени на сомнения больше не оставалось. «Действуй или проиграешь», — коротким импульсом пронеслась тревожная мысль. Звягинцев быстро извлек ноутбук. В густом полумраке архива призрачно-голубое сияние экрана казалось чем-то сверхъестественным, чужеродным бликом из иного мира. Стараясь не шуметь, он начал методично сканировать свитки камерой, фиксируя каждый изгиб непонятных символов. Матрица жадно впитывала древние чернила, превращая их в цифровой код, который позже можно будет прогнать через анализаторы.
Внезапно тяжелые створки дверей с грохотом разошлись, разбивая тишину архива. На пороге, купаясь в свете из коридора, возникла Эстель. На её губах играла торжествующая, ехидная усмешка —
