Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

— Сосуды? Пару раз. Давно, — Коровин хмыкнул. — Но руки помнят. Буду ассистировать.

— Спасибо.

— Не за что. Храбрый ты парень. Глупый, но храбрый.

Дверь операционной распахнулась. Вошёл мужчина в зелёной форме анестезиолога — невысокий, с залысинами, с выражением крайнего изумления на лице.

— Какого хрена тут происходит⁈ — он уставился на каталку с бабушкой. — Мне сказали, что какой-то подмастерье захватил операционную!

— Расслоение аорты, — Семён повернулся к нему, протягивая руки, чтобы медсестра надела перчатки. — Давление было шестьдесят, сейчас, наверное, ещё меньше. Хирурги заняты. Я оперирую.

— Ты⁈ — анестезиолог побагровел. — Да ты в своём уме⁈ Я вызываю охрану!

— Вызывай, — Семён подошёл к столу. Бабушка лежала на нём, уже подключённая к мониторам. Давление пятьдесят на ноль. Пульс сто семьдесят. — Пока они придут, она умрёт. Или ты её интубируешь, и мы попробуем спасти. Выбирай.

Анестезиолог открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ты хоть понимаешь, что с тобой сделают? — его голос стал тише. — Если она умрёт на столе…

— Понимаю. Интубируй.

Тишина.

Анестезиолог посмотрел на монитор. На давление, которое продолжало падать. На пульс, который становился всё более хаотичным.

— Жопа, — он выругался сквозь зубы и схватил ларингоскоп. — Жопа, жопа, жопа. Ладно. Но если что — я тебя не знаю, и ты меня заставил под угрозой насилия.

— Договорились.

Через минуту бабушка была интубирована. Через две — Семён стоял над ней со скальпелем в руке.

«Срединная лапаротомия», — он вспоминал учебник, вспоминал операции, на которых ассистировал. — «От мечевидного отростка до лобка. Послойно. Кожа, подкожка, апоневроз, брюшина».

— Скальпель, — сказал он.

Металл коснулся кожи.

* * *

Тарасов сдул манжеты, и кровь хлынула с новой силой.

Я был к этому готов. Физически — нет, морально — да. Я знал, что увижу. Знал, что услышу.

Алый поток ударил в заднюю стенку глотки, и пациент захрипел, захлёбываясь. Его тело выгнулось дугой, руки забились по кафелю. Он тонул в собственной крови.

— Отсос! — громко сказал я. — Аспиратор! Держите дыхательные пути!

Тарасов среагировал мгновенно. Схватил аспиратор, сунул наконечник в рот пациента, начал откачивать кровь. Противный хлюпающий звук — как будто кто-то через соломинку высасывает остатки коктейля.

Только коктейль был красным. И его было много.

— Литр, — бормотал Тарасов, не отрывая взгляда от банки аспиратора. — Полтора… Твою мать, откуда её столько?

Зиновьева стояла на коленях рядом с пациентом, вливая в него физраствор с такой скоростью, с какой позволяла капельница. Её лицо было бледным, но руки больше не дрожали. Адреналин — великая вещь.

— Плазма! — крикнула она кому-то за спиной. — Где чёртова плазма⁈

— Несут! — донеслось из толпы.

— Быстрее несите!

Я смотрел на кровь.

Она по-прежнему была алой. По-прежнему пульсировала. Но что-то изменилось. Напор стал слабее. Не потому что кровотечение остановилось — потому что крови в теле почти не осталось.

Он умирает. Прямо сейчас. И я ничего не могу с этим сделать.

— Тарасов, — мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Что мы знаем?

Он поднял на меня взгляд. В его глазах была усталость, злость, отчаяние — всё то, что испытывает лекарь, когда понимает, что проигрывает.

— Знаем? Что у него дырка в аорте, из которой он вытекает, как проколотый воздушный шар.

— Причина?

— Какая, к чёрту, разница? Аневризма, рак, травма — он умрёт раньше, чем мы это выясним!

— Разница есть, — я посмотрел на пациента. Мужчина лет пятидесяти. Костюм, галстук, начищенные ботинки — пришёл не с улицы, а с работы или деловой встречи. — Зиновьева, документы! Должны быть в карманах! Нужно узнать об этом пациенте хоть что-то!

Она кивнула и полезла в пиджак пациента, не прекращая следить за капельницей. Через секунду вытащила бумажник.

— Паспорт… Вересов Андрей Михайлович, пятьдесят три года… Какие-то визитки… и больше ничего.

— Дьявол!

— Это все что есть… И что нам это даёт? Он всё равно умирает.

Я открыл рот, чтобы ответить…

И замер.

Кровь перестала течь.

Не постепенно — резко, как будто кто-то закрыл кран. Секунду назад она хлестала из горла алым потоком, а теперь… ничего. Только красная плёнка на губах и подбородке.

Пациент сделал судорожный вдох. Потом ещё один.

— Остановилось… — выдохнула Зиновьева. Она откинулась назад, прислоняясь к стойке регистрации. На её лице было облегчение. — Господи. Остановилось. Тромб?

Тарасов тоже расслабился. Вытер лоб тыльной стороной ладони, размазывая кровь.

— Фух. Пронесло. Видимо, сосуд затромбировался. Давление?

— Сто на семьдесят, — Зиновьева проверила тонометр. — Растёт. Стабилизируется.

— Ну слава богу. — Тарасов поднялся с колен, разминая затёкшие ноги. — Думал, потеряем.

Медсёстры начали вытирать пол. Кто-то уже тащил каталку, чтобы переложить пациента. Толпа зевак расходилась, разочарованная отсутствием трагического финала.

Все расслабились. Все, кроме меня.

Я смотрел на Вересова Андрея Михайловича, пятидесяти трёх лет, с протезом аорты и аорто-пищеводной фистулой. Смотрел на его лицо — бледное, но живое. На грудь, которая мерно поднималась и опускалась. На монитор, показывающий стабилизирующееся давление.

И чувствовал, как холод ползёт по позвоночнику.

— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Почему у тебя такое лицо? Он же жив.

— Пока жив, — прошептал я одними губами.

— Что?

— Это не тромб.

— А что тогда?

Я не ответил.

Потому что я знал, что это. Читал о таком. Видел — один раз, в прошлой жизни, когда ещё был обычным хирургом в обычной больнице.

«Сигнальное кровотечение».

Первый эпизод массивной кровопотери из аорто-пищеводного свища. Он возникает, когда фистула прорывается в пищевод. Кровь хлещет фонтаном — как мы только что видели. Пациент теряет литры за минуты.

А потом кровотечение останавливается.

Само.

Не потому что фистула закрылась или организм справился. А потому что давление упало настолько, что кровь перестала проталкиваться через дырку. Образуется временный тромб — рыхлый, нестабильный, готовый разрушиться в любой момент.

«Сигнальная пауза».

Затишье перед бурей. Обычно длится от нескольких минут до нескольких часов. Пациент приходит в себя, давление стабилизируется, все думают, что опасность миновала.

А потом тромб срывается.

И второе кровотечение — финальное — убивает за секунды.

— Тарасов, — мой голос звучал странно даже для меня самого. Слишком ровно. Слишком спокойно. — Зиновьева. Никто не расходится.

Они обернулись ко мне. На их лицах было недоумение.

— Илья Григорьевич, он стабилен, — начал Тарасов. — Давление сто на семьдесят, пульс…

— Готовьте торакальную операционную.

— Что?

Я поднял руки. Они были в крови — от локтей до кончиков пальцев. Кровь Вересова Андрея Михайловича. Кровь, которой скоро станет ещё больше.

— Готовьте торакальную операционную, — повторил я. — Вызывайте сосудистых хирургов. Всех, кто есть. У нас максимум десять минут, прежде чем его сердце вылетит через глотку.

Тишина.

Все смотрели на меня.