Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов
— Зажим, — попросил я Фролову, стоявшую напротив.
Она подала зажим Кохера — прочный хирургический инструмент для фиксации тканей. Ачиков стоял слева с отсосом и крючками Фарабефа и с их помощью разводил края раны, обеспечивая хороший обзор операционного поля.
Я добрался до пахового канала. Грыжевой мешок был сразу виден, поскольку оказался напряженным и темно-багровым из-за венозного застоя, то есть нарушения оттока крови. Я аккуратно выделил его стенки и зафиксировал их зажимами, после чего вскрыл мешок.
Внутри находилась петля тонкой кишки. Она была синюшной и отечной, а на серозе, то есть наружной оболочке, лежали нити фибрина, что указывало на воспалительную реакцию. Ущемляющее кольцо сдавило кишку по типу удавки, поэтому кровоснабжение было резко нарушено. По характерному изменению цвета можно было судить, что ишемия длится не первый час.
— Рассекаю ущемляющее кольцо, — сообщил я вслух, как привык делать в прошлой жизни. Это нужно было и для протокола, и для ассистентов, да и в целом для порядка.
Осторожно, по зонду, я рассек фиброзное кольцо, то есть плотное сужение из соединительной ткани, которое сдавливало кишку, и тем самым освободил ее. Затем вытянул кишечную петлю в рану и оценил.
Кишка оставалась синюшной, что было плохим признаком, поскольку указывало на выраженную ишемию и недостаток кислорода. Однако она не была черной, а значит, некроза, то есть необратимого отмирания ткани, еще не произошло. Это было пограничное состояние, при котором исход полностью зависел от того, восстановится ли кровоток после снятия ущемления.
— Теплый физраствор, — сказал я.
Фролова подала салфетку, смоченную теплым физраствором, то есть стерильным солевым раствором, подогретым до температуры тела. Я обложил ею кишечную петлю, чтобы согреть ткань и дать сосудам шанс раскрыться, после чего стал ждать.
Это самые длинные минуты в хирургии, потому что ты просто смотришь на кишку и ждешь, когда она решит, жить ей или умереть. Если в течение десяти или пятнадцати минут цвет не начнет меняться с синюшного на розовый и не появится перистальтика, то есть волнообразные сокращения стенки, и пульсация брыжеечных сосудов, значит, кровоток не восстановился. В таком случае придется выполнять резекцию, то есть удалять нежизнеспособный участок кишки.
Резекция в моркинской ЦРБ особенно рискованна, поскольку нет ни степлеров, ни аппаратов для формирования анастомоза — специальных хирургических устройств, которые автоматически и равномерно соединяют концы кишки после резекции. Остается только ручной шов в два ряда и надежда, что он выдержит и не разойдется в послеоперационном периоде.
Минута. Две. Три.
Ачиков стоял рядом и тоже смотрел. Что бы он ни думал обо мне, сейчас мы были заодно: два врача, глядящие на петлю кишки и считающие секунды. Фролова, казалось, даже перестала дышать.
Пять минут… Семь… Девять…
Когда счет пошел на десятую, надежды практически не осталось.
Глава 19
— Вы видите, Сергей Николаевич? — прошептала вдруг Фролова.
Я увидел. А увидев, тихо вздохнул с облегчением, потому что кишка начала розоветь!
Сначала это было лишь одно небольшое пятно розового цвета на фоне синюшной стенки, как первая проталина на весеннем снегу, что означало локальное восстановление кровоснабжения. Затем розовая зона стала расширяться.
По петле прошла перистальтическая волна — сокращение стенки. Она была слабой и вялой, однако сам факт ее появления говорил о сохранении жизнеспособности нервно-мышечного аппарата кишки. Я проверил пульсацию на аркадах брыжейки — на сосудистых дугах, питающих кишечник, — и она определялась. Пульсация была слабой, но присутствовала, что подтверждало восстановление кровотока.
Это означало, что ишемия была обратимой. Некроз оказался поверхностным и не затронул серозу, то есть наружную оболочку кишки. Следовательно, кишка оставалась жизнеспособной, и резекция не требовалась.
— Живая, — сказал я.
Ачиков выдохнул. Тихо, почти неслышно, но я расслышал.
— Резекция не нужна, — добавил я, вправляя петлю обратно в брюшную полость. — Переходим к пластике.
Дальше началась рутинная часть операции. Я укрепил заднюю стенку пахового канала, то есть зону, через которую ранее вышла грыжа. Для этого использовалась хирургическая сетка — синтетический имплант из полипропилена, который служит внутренним каркасом и не дает грыже образоваться повторно за счет того, что через его ячейки со временем прорастают собственные ткани пациента.
Сетка нашлась одна, последняя, лежавшая в стерилизационном барабане с давней маркировкой «2019», из тех запасов, которые никто не обновлял, — полипропилен, десять на пятнадцать сантиметров.
Я подрезал ее по размеру и зафиксировал узловыми швами на пупартовой связке и внутренней косой мышце. Пластика по Лихтенштейну считается золотым стандартом, поскольку сетка укладывается без натяжения тканей и надежно закрывает грыжевой дефект.
Затем последовало послойное ушивание. Кожу я закрыл косметическим швом.
Последним шагом стала повязка.
— Все, — устало сказал я, снимая перчатки.
Операция заняла час двадцать, причем кровопотеря была минимальная, грамм пятьдесят. Ринат лежал на столе с закрытыми глазами и дышал ровно.
Николай Борисович показал мне большой палец — гемодинамика стабильная, давление в норме.
Фролова осталась с пациентом, а я содрал перчатки, бросил в ведро и вышел в коридор.
Стянул шапочку и прислонился к стене. Ноги гудели, спина ныла, а руки подрагивали — не от страха, а от усталости и адреналина, который требовал выхода.
Система разразилась стандартным предупреждением, которые я обычно игнорировал, но сейчас изучил:
Внимание! Стрессовая ситуация!
Зафиксировано: повышение кортизола (×3,2 от нормы), адреналина (×2,8).
ЧСС 98, тремор мелкий, уровень глюкозы крови снижен.
Рекомендуется прием пищи и отдых не менее 30 минут.
Не рекомендуется принятие ответственных решений в состоянии постстрессовой декомпенсации.
