Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

Зиновьева прижала ладонь ко рту.

— Синдром Мюнхгаузена… — прошептала она. — Господи. Это же… это классика. Это в каждом учебнике. Как я могла не увидеть?

— Потому что вы искали зебру, — голос Ильи был спокойным. — Редкие болезни. Экзотические синдромы. Иммунодефициты и васкулиты. А ответ лежал на поверхности. Лошадь раскрашенная в полоску.

Коровин хмыкнул в своём углу.

— А я всё думал, — его голос был скрипучим, старческим, — чего она глаза прячет. Когда рассказывает про боль — смотрит в сторону. Когда плачет — следит за реакцией. Актриса. Хорошая актриса, но не идеальная.

Лесков стоял посреди палаты с открытым ртом.

Его лицо было белым как мел. Он смотрел на Алину, которую утешал, которой верил, которую защищал и в его глазах было что-то похожее на ужас.

— Это… это неправда… — он покачал головой. — Она не могла… Она же…

— Могла, — Илья повернулся к нему. — И делала. Три клиники. Три месяца. Десятки процедур. Десятки тысяч рублей на анализы и лечение. И всё это время она сама поддерживала свою «болезнь». Она вводила инфекцию себе и срывала заживающие раны.

Алина молчала.

Она больше не кричала, не визжала, не плакала. Просто сидела на кровати, опустив голову, и её плечи мелко дрожали.

— Зачем? — голос Ордынской был тихим, растерянным. — Зачем кому-то делать такое с собой?

— Потому что ей нужно внимание, — Семён убрал шприц в карман халата. — Внимание врачей. Забота. Сочувствие. В её жизни, видимо, этого не хватает. И она нашла способ получить — через болезнь. Через страдания. Настоящие страдания, которые она причиняет себе сама.

Он посмотрел на Алину. Не с осуждением или отвращением, а с чем-то похожим на жалость.

— Это психическое расстройство. Серьёзное. Ей нужна помощь. Но не хирургическая. Психиатрическая.

Илья кивнул.

— Верно. Охрана, вызовите психиатрическую бригаду. Пациентку под наблюдение до их приезда. Никаких острых предметов, никакого доступа к медикаментам.

Охранники двинулись к кровати. Алина не сопротивлялась. Она сидела неподвижно, как сломанная кукла, и её глаза были пустыми.

Илья повернулся к участникам турнира.

— Испытание окончено, — сказал он. — Результаты будут объявлены через час. В главной аудитории.

И вышел, не оглядываясь.

Семён остался стоять посреди палаты. Вокруг него стояли ошарашенные коллеги, Лесков, пустая кровать с кровавыми простынями.

Он сделал это. Разгадал загадку. Увидел то, чего не увидели другие.

Но почему-то он не чувствовал триумфа. Только усталость. И странную, щемящую жалость к девушке, которая так отчаянно хотела, чтобы её пожалели.

* * *

Вечерний свет падал сквозь высокие окна аудитории, окрашивая всё в тёплые золотистые тона. Это было бы красиво, если бы не напряжение, которое висело в воздухе, как грозовая туча.

Финалисты сидели в первых рядах. Одиннадцать человек. Тех, кто остался после всех отсевов, провалов и драм. Они выглядели измотанными: круги под глазами, помятая одежда, нервные жесты.

Позади них — пресса. Камеры, диктофоны, блокноты. Журналисты ждали развязки, как стервятники ждут падали. После скандала с Лесковым и истории с актёром-эпилептиком им нужен был финал. Красивый, драматичный, с победителями и проигравшими.

Я собирался дать им финал. Но не тот, которого они ждали.

Барон стоял у боковой двери, нервно теребя запонку. Журавлёв сидел в углу, листая какие-то бумаги. Кобрук — рядом с ним, с непроницаемым лицом.

И Грач. Грач устроился в своём любимом тёмном углу, развалившись в кресле, и грыз яблоко. Хруст разносился по притихшему залу. Раздражающе громкий, демонстративно наплевательский.

Я поднялся на сцену.

Камеры защёлкали, как голодные жуки. Вспышки резанули по глазам.

— Коллеги, — я положил руки на трибуну. — Испытание завершено. Пришло время подвести итоги.

Тишина.

— Вы все показали себя достойно. Кто-то блестяще. Кто-то неожиданно. Кто-то разочаровывающе.

Мой взгляд скользнул по рядам. Семён — бледный, но собранный. Зиновьева — с каменным лицом. Тарасов — нахмуренный, напряжённый. Коровин — спокойный, как старый волк, который знает, что переживёт любую охоту. Ордынская — с красными от недосыпа глазами.

И Лесков. Лесков сидел в стороне от остальных, и его лицо было серым, осунувшимся. Он уже знал, что проиграл. Он просто ждал официального подтверждения.

— Финальное испытание было сложным, — продолжил я. — Синдром Мюнхгаузена — редкий диагноз. Многие лекари за всю карьеру не встречают ни одного случая. Но суть была не в редкости.

Я сделал паузу.

— Суть была в том, чтобы увидеть очевидное. Когда все признаки указывают на симуляцию — увидеть симуляцию. Не искать сложные объяснения простым фактам. Не строить теории там, где нужно просто открыть глаза.

Зиновьева опустила взгляд. Она поняла, что это о ней.

— Большинство из вас утонули в версиях. Иммунодефициты, васкулиты, генетические аномалии. Красивые теории, впечатляющие схемы. Но ни одна из них не объясняла главного — почему раны только на левой стороне тела? Почему только там, куда достаёт правая рука?

Я обвёл взглядом зал.

— Один человек это заметил. Один человек задал правильный вопрос. И нашёл ответ.

Семён чуть выпрямился на своём месте. Его щёки порозовели.

— Но, — я поднял палец, — этого недостаточно.

Румянец на лице Семёна сменился бледностью.

— Величко заметил. Но он сомневался. Колебался. Ждал подтверждения. И если бы пациентка была настоящей, если бы это была реальная инфекция — эти минуты сомнений могли бы стоить ей жизни.

Я повернулся к Зиновьевой.

— Зиновьева показала блестящие теоретические знания. Но она утонула в них. Забыла посмотреть на пациентку. Забыла о том, что медицина — это не только книги.

К Тарасову.

— Тарасов рвался действовать. Резать, дренировать, оперировать. Прекрасные качества для полевого хирурга. Но не всегда скальпель является правильным ответом.

К Коровину.

— Коровин видел. Чувствовал. Но молчал. Ждал, пока кто-то другой скажет то, что он понял. Это не командная работа. Это — пассивность.

К Ордынской.

— Ордынская показала эмпатию и чуткость. Но эмпатия без критического мышления — опасна. Она позволила эмоциям затуманить разум.

Я замолчал. Обвёл взглядом пятерых, которых только что раскритиковал.

— И всё же, — мой голос стал мягче, — вы пятеро — лучшие. Лучшие из девяноста пяти. Лучшие из тысяч, кто не прошёл первый этап. У каждого из вас есть сильные стороны. У каждого — слабые. И я…

Пауза. Долгая, томительная.

— Я не могу выбрать двоих.

По залу прокатился шёпот. Журналисты зашевелились.

— Я обещал, что победителей будет двое. Но сейчас я вижу пятерых достойных кандидатов. Каждый из которых может стать частью моей команды. И каждый из которых ещё не доказал, что достоин этого полностью.

Я выпрямился.

— Поэтому я объявляю дополнительный этап. «Гран-при». Этап на выживание.

Зал взорвался.

Журналисты вскочили с мест. Камеры защёлкали с удвоенной силой. Голоса перекрывали друг друга.

— Это нарушение