Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов
Борька задумался, а затем покачал головой.
— Вот именно. Поэтому ешь и не жалуйся, договорились?
Он кивнул без особого энтузиазма, повозил пальцем по одеялу, потом вдруг оживился:
— Селгей Николаиц, а Пивасик… как он?
Я усмехнулся. Они виделись всего один раз, но Борьке хватило. С тех пор, судя по рассказам медсестер, Борька поминал попугая по десять раз на дню.
— Пивасик вернулся, — сказал я.
Понизив голос, я воровато зыркнул на дверь, будто сообщал государственную тайну:
— Сбежал от меня, представляешь? Но потом вернулся. Сидит дома и обзывает моего котенка.
Борькины глаза распахнулись.
— У тебя есть котенок?
— Есть. Зовут Валера. — Наклонившись ближе, я понизил голос: — Полосатый, наглый и с мордой жулика. И знаешь, что Пивасик с ним делает?
Борька замотал головой.
— Садится ему на голову, — сказал я. — А Валера терпит, потому что боится. Сидит и терпит.
Борька негромко, но от души рассмеялся.
— А когда я его увизу? — нетерпеливо спросил он.
— Когда выпишешься — приходи, — пообещал я. — Познакомлю и с Валерой, и с Пивасиком. Только мне от тебя помощь нужна.
— Какая?
— Пивасика надо воспитывать, — сказал я заговорщицким шепотом. — Он ругается. Обзывает Валеру сусликом. Кричит: «Семки гони!» Ты представляешь это безобразие? Ну откуда у Валеры семки?
— Пледставляю, — подтвердил Борька и серьезно нахмурился.
— Так вот, мне нужен помощник, который научит Пивасика хорошим словам. Стишкам каким-нибудь. Но для этого ты должен быть сильным и здоровым, иначе он тебя слушаться не будет. Договорились?
— Договолились!
— Тогда слушай сюда, — сказал я и достал из кармана блокнот.
Написав инструкцию крупными печатными буквами, чтобы медсестры могли ему прочитать, я принялся объяснять устно:
— Когда выпишешься, будешь каждый день надувать воздушные шарики.
— Салики? — его глаза восторженно округлились.
— Три штуки в день. Это специальная гимнастика для легких, чтобы они снова стали сильными.
— А какого цвета надо салики? — задал несомненно самый важный вопрос Борька.
Я еле сдержал смех и на полном серьезе ответил:
— Можно любого. Но если будут желтые — то это лучше всего. Хотя и красные хорошо. Но только чтобы не синие. Синие — только в самом крайнем случае. Если желтых не будет. Ты понял?
Борька кивнул головой, мол, понял. А я продолжил:
— А еще будешь гулять: сначала десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать — каждый день чуть-чуть побольше. И есть как следует: яйца, творог, курицу. Тебе надо окрепнуть, иначе как Пивасика на руке удержишь?
— Я сильный! — заявил Борька, хотя тонкая ручонка, сжимающая книжку, говорила об обратном.
— А станешь еще сильнее, — пообещал я. — Если будешь слушаться.
Потом я посмотрел на него и серьезно сказал:
— Выпишем тебя через три–четыре дня, так что таблетки допьешь дома. А через неделю придешь ко мне на осмотр. Все понял, Борис Иванович?
— Угу, — вздохнул Борька и вернулся к книжке с жирафом.
Я поднялся, поправил ему одеяло и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.
У сестринского поста я нашел дежурную медсестру и оставил назначения: антибиотик довести до конца курса, питание усиленное, контрольный рентген перед выпиской. Отдельно попросил проследить, чтобы мать при выписке была трезвая. Медсестра понимающе кивнула, ничего не переспрашивая.
Я вышел из палаты и столкнулся в коридоре с Ларисой Степановной, которая несла куда-то стопку историй болезни.
— Борька-то как расцвел, — сказала она негромко, остановившись. — А ведь привезли — я думала, не выживет. Синий весь, дышать не мог.
— Выживет, — коротко ответил я.
— Вы так-то ему жизнь спасли, Сергей Николаевич, — сказала она, глядя мне в глаза.
Глава 18
В столовую я спустился лишь ко второму часу дня — значительно позже, чем планировал.
Мужик с абсцессом на бедре, которому Ачиков три дня назад вскрыл нагноение, не давал снять повязку. Не из-за боли, а из принципа: считал, что рана еще не зажила и менять бинт означает «тревожить». Пришлось объяснять биологию грануляции на пальцах, а когда пальцы не помогли — на примере огорода: мол, если землю не рыхлить, она закиснет, и ничего не вырастет. Мужик задумался, сопоставил гнойную полость с грядкой, нашел аналогию убедительной и наконец сдался.
Больничная столовая занимала угловую комнату на первом этаже, рядом с прачечной. Два ряда столов, клеенка в клетку, алюминиевые кастрюли на раздаче и плакат на стене, утверждавший, что правильное питание — основа здоровья. Плакат был напечатан в прошлом веке, судя по шрифту и выцветшим помидорам, и сама столовая, похоже, с тех пор изменилась не сильнее. Но пахло вкусно.
Раздачей заведовала плотная женщина лет тридцати с круглым лицом и руками, привыкшими к тяжелым кастрюлям. Как со мной поделилась Лариса Степановна, это была Мария Ямашева — жена Йывана, утреннего моего пациента с плечом. Совпадение, очевидно, не было случайным: в Морках все приходились кем-нибудь друг другу — родственники, свояки, одноклассники или, на худой конец, соседи.
— Сергей Николаевич, вам щи или рассольник? — чуть заискивающе спросила она, уже поднимая половник.
— Рассольник, — выбрал я, вовсе не удивившись тому, что она знает мое имя.
Мария налила полную тарелку — до краев, с горкой перловки и крупными кусками соленых огурцов — и поставила на поднос. Рядом легли два куска хлеба, котлета, подозрительно плоская, и стакан мутно-коричневого компота из сухофруктов.
— Сергей Николаевич, — Мария понизила голос, наклонившись через раздачу, — а Йыван мой заходил. Говорит, с рукой у него что-то все-таки серьезное?
— Да не особо, — сказал я, взяв поднос. — Воспаление в суставе. Пройдет, если будет слушаться. Главное — никаких тяжестей правой рукой минимум месяц. Ни дров, ни мешков, ни камней.
— Дров? — Мария округлила глаза. — А зима? У нас же печка, Сергей Николаевич, газа нет.
— Значит, кто-то другой будет колоть. Сын, сосед, тесть, брат или сват, Мария. Если Йыван возьмется за топор раньше времени, плечо может сесть окончательно, и тогда операция в Йошкар-Оле, три–четыре месяца восстановления, и после этого он даже удочку в озеро летом не забросит.
Мария побледнела, крепче сжала половник и коротко кивнула. По глазам было видно, что топор из рук мужа она вырвет лично,
