Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

Левое бедро — чисто. Семён видел это, когда Тарасов откидывал простыню. Левый бок — чист. Спина — судя по тому, как она лежала, не ёрзая, не морщась от боли — тоже чиста.

Странная локализация для системного заболевания.

Очень удобная локализация для…

Для чего?

* * *

Мониторная была погружена в полумрак.

Я специально попросил приглушить верхний свет. Так лучше видно экраны и сосредоточиться на том, что происходит в палате, а не на лицах людей вокруг.

Экраны светились холодным голубоватым светом, показывая палату номер один с разных ракурсов. Центральный самый большой — давал общий план: вся комната как на ладони, все одиннадцать участников, кровать с пациенткой в центре. Боковые экраны — крупные планы. Лицо Алины, мокрое от слёз. Руки Тарасова, осматривающие раны. Доска, исписанная терминами. Спина Семёна у двери.

Я сидел в кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал.

Рядом барон, нервно теребящий золотую запонку на манжете. Его жест, который он не осознавал. Я видел эту запонку уже сотни раз — он крутил её всегда, когда нервничал или не понимал чего-то.

Сейчас — и то, и другое.

В углу, в самой густой тени, сидел Грач. Разумеется, с едой. На этот раз — какой-то пирожок, судя по запаху — с капустой. Он жевал медленно, демонстративно, не отрывая глаз от блокнота, в котором что-то писал. Иногда поднимал голову, смотрел на экран, хмыкал и снова возвращался к записям.

И Журавлёв.

Журавлёв сидел в кресле напротив меня. Его обычно кислое лицо сейчас светилось от злорадства. Глаза блестели, губы то и дело растягивались в улыбке, которую он пытался скрыть и не мог.

— Смотрите на него, — Журавлёв ткнул пальцем в экран.

На экране Лесков склонился над Алиной, держа её за руку, что-то нашёптывая. Его лицо было нежным, заботливым. Идеальная картинка для журнала «Лекарь и пациент».

— Павлин! — Журавлёв хихикнул. — Распустил хвост, красуется перед дамой. Играет в благородного рыцаря, спасителя несчастных. И ведь искренне верит, что это работает!

Он повернулся ко мне.

— Как думаете, Илья Григорьевич, когда ему сказать? Сейчас? Или подождать пока он окончательно поверит в свою неуязвимость? А потом — бац! — он щёлкнул пальцами. — И всё рушится. Как карточный домик. Как… как…

Он не нашёл сравнения и просто махнул рукой.

— Это будет прекрасно. Просто прекрасно.

Я молчал. Смотрел на экраны.

Команда не работала. Это было очевидно даже без моего Сонара. Просто понимание того, как должна выглядеть работающая команда — и как выглядит команда, которая разваливается на части.

Зиновьева захватила власть — но не знала, что с ней делать. Она тонула в деталях, терминах и теоретических построениях. Уже исписала половину доски — я видел на экране: «СКВ?», «ANCA-ассоциированный васкулит?», «Гранулематоз Вегенера?», «Криоглобулинемия?». Нарисовала какую-то схему иммунных каскадов, которую никто, кроме неё, не понимал.

Умная женщина. Слишком умная.

Настолько увлеклась теорией, что забыла посмотреть на пациентку.

Тарасов рвался резать. Это было написано на его лице. Он смотрел на раны — и видел только одно: гной, который нужно выпустить. Ткани, которые нужно иссечь. Проблему, которую нужно решить скальпелем.

Военный хирург. Для него любая проблема — гвоздь, а он — молоток. Вскрыть, дренировать, ампутировать если надо. Действие вместо размышления. Результат вместо анализа.

Лесков… Лесков был Лесковым.

А остальные? Остальные метались между тремя лидерами, не зная, кого слушать. Коровин молчал в углу — старый лис, он что-то понял, но не спешил делиться. Ордынская строчила в планшете, выполняя приказы Зиновьевой. Другие стояли кучкой у стены, переглядываясь, перешёптываясь.

И Семён. Семён стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел.

Не на раны. Не на аппаратуру. На пациентку.

— Подождите, Аркадий Платонович, — сказал я, не отрывая глаз от экрана. — Пусть доиграет.

— Что? — Журавлёв поднял бровь. — Вы не хотите его добить? Сейчас, пока он на вершине своего маленького триумфа?

— Нет.

— Но почему? Это же идеальный момент! Он там, — Журавлёв ткнул в экран, — воображает себя спасителем. А мы знаем правду. Можем войти, сказать ему… Вы представляете его лицо? Представляете, как он побледнеет?

— Представляю, — я кивнул. — Именно поэтому — нет.

Журавлёв нахмурился, не понимая.

Я поднялся с кресла и подошёл к углу, где сидел Грач.

Он не поднял головы при моём приближении. Продолжал жевать свой пирожок, продолжая что-то строчить в блокноте. Как будто меня не существовало.

— Ну что, аудитор? — я остановился рядом с его креслом, глядя сверху вниз. — Нашёл ошибки?

Грач откусил ещё кусок пирожка. Прожевал — медленно, тщательно, демонстративно. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Только потом ответил.

— Ошибки?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то странное. Не просто превосходство — хотя и оно тоже. Что-то похожее на… азарт?

— Я вижу катастрофу, Разумовский. Стадо баранов, которые пытаются решить уравнение со многими неизвестными методом случайного тыка.

Он кивнул в сторону экрана.

— Один кричит «иммунодефицит» и рисует схемы, которые никто не понимает. Другой рвётся резать всё, что видит. Третий играет в романтического героя и держит даму за ручку. А остальные стоят и смотрят, как три петуха дерутся за право первым нагадить на навозную кучу.

Он усмехнулся.

— Это не команда, Разумовский. Это цирк. С клоунами, акробатами и дрессированными собачками. Только вот пациентке от этого цирка — ни холодно, ни жарко.

— Ты видишь проблему, — я не спрашивал, констатировал. — Но видишь ли ты решение?

Грач помолчал. Его глаза, красные, воспалённые, с тёмными кругами под ними, смотрели на меня изучающе.

— Там, в палате, — сказал он наконец, — одиннадцать овец. И один волк. Только волк прикидывается овцой. И овцы его кормят с рук. Гладят по шёрстке. Жалеют.

Он вернулся к своему пирожку, давая понять, что разговор окончен.

Я молча отошёл и вернулся к своему креслу.

На экране Алина снова заплакала. Громче, надрывнее. Лесков склонился над ней, утешая, гладя по волосам. Зиновьева что-то требовательно говорила Ордынской. Тарасов спорил с каким-то участником — кажется, с Глебовым — о необходимости немедленной операции.

И Семён. Семён стоял в стороне, у двери, и смотрел.

Не на Зиновьеву. Не на Тарасова. Не на Лескова.

На пациентку.

На её руки. На расположение повязок. На то, как она лежит, как двигается, как плачет.

— Двуногий, — Фырк был заинтригован. — Твой хомяк что-то почуял. Смотри, как он смотрит. Как принюхивается.

— Вижу.

— Думаешь, догадается?

* * *

Прошло два часа.

Семён сидел на жёстком больничном стуле в углу палаты и