Инженер Бессмертной Крепости - Ibasher

Я машинально зачерпнул корытом вязкую, кипящую жижу. Пар обжёг лицо. Но я не пошёл к парапету. Я сделал шаг в сторону. Туда, где стоял тот самый «гном» Гарадин, закончивший свою работу и с видом глубокого удовлетворения отходивший от ворот.

— Эй! — крикнул я, перекрывая нарастающий шум. Голос сорвался, получился сиплым и невнятным.

Гарадин обернулся, нахмурился.

— Ты чего, пришлый? Неси смолу, куда сказано!

Я ткнул пальцем вверх, на злополучную балку.

— Трещина! Видите? Балка! Она треснута! Если решётку поднимать или опускать — она рухнет! Всё рухнет!

Он посмотрел туда, куда я показывал. Посмотрел так, будто я указал ему на особенно причудливое облако. Потом его взгляд вернулся ко мне, и в нём заплескалось раздражение.

— Чары на воротах обновлены! Стена выстоит! Не твоё дело, смерд! Выполняй приказ, или я тебя в смолу окуну для укрепления духа!

Рядом молодой маг в чёрном фыркнул, даже не глядя в нашу сторону. Седой маг лишь печально покачал головой, будто наблюдая за досадной помехой. Их не интересовали балки. Их интересовали «чары». Абстракции. Идеи. А грубая, физическая реальность, которая вот-вот должна была раздавить десяток жизней, была ниже их внимания.

Торвальд, схватив меня за капюшон, рявкнул прямо в ухо: «Я же говорил — не лезь! Неси смолу!»

Ордынцы уже бежали к стене, поднимая тучи чёрной пыли. Лучники засуетились, началась беспорядочная стрельба. Где-то запели тетивы, зазвенели первые удары о щиты. Ад начался.

Я, с тяжёлым, обжигающим корытом в руках, посмотрел на треснувшую балку. Посмотрел на котёл. Посмотрел на спины магов, уверенных в силе своих чар. В глазах у меня стояла не ярость, не страх. Пустота. Холодная, расчётливая пустота человека, который видит аварию, пытается предупредить, а ему говорят: «Не твоё дело».

Хорошо, подумал я. Пусть по-вашему. Но тогда уж по-моему.

Я не понёс смолу к бойницам. Вместо этого, пока все смотрели на приближающихся орков, я сделал три быстрых шага к основанию той самой балки. И вылил всё корыто кипящей, вонючей смолы не на головы врагов, а на здоровую, соседнюю, ещё целую балку, которая принимала на себя часть нагрузки. Ещё на одну. Густая жижа обволокла дерево, проникла в трещины, застывая почти мгновенно на холодном металле скоб. Это не было решением. Это было костылём. Грязным, временным, уродливым костылём. Но он мог — просто мог — перераспределить нагрузку на секунды, на минуты, если балка-убийца всё-таки решит сломаться сегодня.

Торвальд, увидев это, онемел на секунду. Потом его лицо побагровело.

— Ты что делаешь, дурень?! Это же…

— Укрепляю дух, — хрипло перебил я его, бросая пустое корыто. — Как тот сказал.

Я не знал, сработает ли это. Не знал, заметит ли кто. Но я не мог просто стоять и ждать, когда на меня рухнет полтонны дерева и железа. Инженерный долг, пусть и в таком уёбищном виде, был исполнен. Остальное было уже не в моей власти.

А первый таран орков уже с глухим ударом пришелся в основание ворот. Стекла в кривом фонаре где-то позади задребезжали. Великая, ритуальная, пятисотлетняя война продолжалась. А я, Виктор Степаныч, только что совершил своё первое, крошечное, никому не заметное вредительство против всеобщего идиотизма. И почему-то на душе стало чуть легче.

Глава 2. Костыль и камень

Той ночью я не спал. Не из-за воя орков — к нему, как ни странно, ухо начало привыкать, как к шуму трассы за окном. И не из-за страха. Из-за зуда. Того самого, профессионального.

После утренней потасовки, которую здесь величественно именовали «отражением штурма», на наш участок приползло тихое, липкое затишье. Ордынцы, потеряв с полсотни своих и пару таранов (которые развалились почти сами, от собственной тяжести), откатились к своим кострам жарить мясо и, наверное, рассказывать байки о том, как они сегодня чуть не победили. Мы потеряли меньше — человек десять, в основном из-за собственной давки и пары удачных выстрелов с той стороны. Балка, которую я облил смолой, не рухнула. Решётку поднимали и опускали, скрипя и постанывая, но механизм удержался. Никто, кроме Торвальда, не заметил моей самодеятельности. А Торвальд, кажется, решил пока не вспоминать. Смотрел на меня как на тихого умалишённого, с которым лучше не связываться.

Меня после «боя» определили в одну из бесчисленных каменных нор, что ютились у подножия внутренней стены. Комната — это громко сказано. Келья. Три на три шага, земляной пол, каменные стены, пропахшие плесенью и вековой пылью. Зато своя. Вернее, на четверых: я, старый лучник с трясущимися руками по имени Лут, вечно чем-то недовольный костлявый мужик Мартин, и парень лет восемнадцати, Ярк, который только и делал, что смотрел в одну точку и вздрагивал от каждого звука. Семья.

Лежа на жесткой лежанке из досок, я смотрел в потолок. Вернее, на то, что его заменяло: накат из толстых, почерневших балок, на которые был навален хлам, а сверху — следующий этаж такого же жилья. И здесь, в относительной тишине, мой мозг, отбросив шок и суету, начал работать. Не как у выживальщика. Как у сметчика на крупном объекте.

Я начал считать. Не деньги — просчёты.

Первое: логистика. Всё, что я видел — воду, еду, стрелы, камни — таскали вручную, по этим кривым, опасным лестницам и узким проходам. Ни намёка на блоки, вороты, даже простейшие тележки на рельсах. Трата калорий и времени чудовищная.

Второе: санитария. Тот сладковато-трупный запах, что висел в воздухе, имел конкретный источник. Отхожие рвы, которые должны были выводиться за стену, на самом деле забились еще, наверное, при прадедах нынешнего Верховного Мага. И всё это благородно стекало в подвалы, отравляя колодцы и создавая идеальную среду для болезней. Крепость медленно травила сама себя.

Третье, и самое пугающее: системность идиотизма. Это не было случайными ошибками. Это была философия. Принцип «не трогай, а то развалится» сочетался с принципом «добавь сверху ещё, авось выдержит». Магия использовалась не как инструмент, а как священный пластырь, который лепили на любую проблему, вместо того чтобы устранить её причину. И самое страшное — это работало. 500 лет. Это вселяло в людей священный ужас перед любым изменением. Зачем менять то, что и так держится пять веков? Логика железная. И смертельная.

Утром нас разбудили не рогом, а лязгом ведра о камень. В дверь, вернее, в кожаную завесу, вошла женщина лет сорока, с лицом, на котором усталость вытеснила все остальные эмоции. В руках — котелок с какой-то бурдой.

— Жратва. На троих, — бросила она, поставив