Инженер Бессмертной Крепости - Ibasher
Держаться. Это слово крутилось в голове, как заевшая пластинка. Я не держался. Я осматривался. Это была уже не привычка, а рефлекс, встроенный в подкорку. Строитель смотрит на мир иначе: он видит не стены, а нагрузки, не лестницы, а траектории движения, не здания, а совокупность узлов, каждый из которых либо работает, либо вот-вот откажет.
А здесь отказывало всё. Пол сарая, служившего казармой для отбросов войны (в число которых я, видимо, и попал), был уложен кривыми плахами, между которыми зияли щели в палец шириной. Сквозь них тянуло сыростью и тем самым сладковато-трупным запахом. «Вентиляция, блин, — тупо подумал я. — Самотеком. В жилом помещении».
Снаруда донёсся очередной рёв, ближе и яростнее. Люди в сарае съёжились, кто-то прошептал молитву на незнакомом, но гортанном языке. Меня же подняло с дерюги, как пружину. Не из храбрости — из того самого профессионального зуда. Если уж помирать в этой дыре, то хоть понять, от чего именно.
Я откинул кожаную завесу и вывалился наружу.
Мир, в который я вышел, был нарисован сумасшедшим художником, одержимым концепцией «мрачное средневековье на минималках». Узкая, грязная улица-щель, стиснутая не то каменными, не то деревянно-каменными стенами домов. Всё было слеплено, приделано, надстроено с одной целью — занять клочок пространства, не развалившись немедленно. Кривые балконы на деревянных кронштейнах, которые давно должны были сгнить. Крыши, покрытые чем попало — от дранки до ржавых листов какого-то металла. И повсюду люди — измученные, грязные, но движущиеся с какой-то тупой, отчаянной целесообразностью.
И над всем этим — Стена.
Она перекрывала горизонт в конце улицы, упираясь в свинцовое небо. Это была не стена. Это был памятник архитектурной мазни. Я, привыкший видеть четкие линии монолитного бетона, на секунду опешил. Она состояла из явно разных частей: внизу — темный, почерневший от времени и копоти камень, выше — грубая, неровная кирпичная кладка, ещё выше — снова камень, но уже другого оттенка, и всё это было стянуто деревянными лесами, контрфорсами, подпорками и намертво вбитыми, толще моей руки, железными скобами. Она не стояла. Она висела в воздухе, держась на этой паутине из дерева и металла. От неё исходил низкий гул — стоны натянутых канатов, скрип балок, постукивание расшатавшихся элементов.
«Ребят, — мысленно обратился я к её древним архитекторам. — Вы что, хотели построить стену или собрать её из того, что было?»
Меня понесло к ней, как магнитом. Я обходил лужи нечистот (канализация, видимо, тоже была концепцией), переступал через спящих у стен людей, не обращая внимания на косые взгляды. Вплотную к стене прилепились какие-то сараюшки, кузня, чьи искры летели прямиком на сухую древесину подпорок. Логистика огня.
Я поднял голову. По гребню стены, на тех самых шатких деревянных галереях, двигались фигурки. Лучники. Они занимали позиции у бойниц. И тут у меня в глазах потемнело.
Бойницы.
Они были не просто кривыми. Они были враждебными по отношению к своим же защитникам. Расположены хаотично, на разной высоте. Некоторые смотрели чуть ли не прямо в соседнюю бойницу. Чтобы прострелить сектор перед стеной, лучнику из левой бойницы пришлось бы выстрелить чуть ли не вдоль самой стены, рискуя зацепить своего товарища справа. А некоторые амбразуры были настолько широкими, что через них, наверное, мог пролезть не только стрелок, но и добрая половина вражеского штурмового отряда.
— Красиво, да? — раздался рядом хриплый голос.
Я обернулся. Рядом, прислонившись к теплой от кузнечного жару стене сарая, стоял тот самый мужик с саблей. Он жевал какой-то корень и смотрел на стену с таким видом, будто любовался закатом.
— Это… — я потерял дар речи, ткнул пальцем в самое одиозное скопление бойниц. — Кто это проектировал?
Мужик плюнул черной жижей.
— Проектировал? Прадеды наши строили. Давно. Маги Камня водили руками, дух земли усмиряли. Каждый новый Главный Маг что-нибудь да пристраивал. Башню, галерею, выступ. Чтобы след после себя оставить. — Он усмехнулся, обнажив желтые, редкие зубы. — А потом магические силы стали скудеть. Дух земли, говорит, устал. Вот и держится она теперь на подпорках да на добром слове. А бойницы… — он махнул рукой, — стреляй, где хочешь. Враг-то ломится всегда в одном месте, у Ворот Отчаяния. Туда всех и ставим. Остальные — так, для виду.
Меня чуть не вырвало. Святая простота. 500 лет обороны сводились к тупой лобовой рубке у одних ворот, пока вся остальная периметральная оборона была бутафорией. Вражескому полководцу, если у него были хоть две извилины, нужно было просто сделать вид, что штурмует ворота, а тем временем спокойно взобраться на стену в любом другом месте, где лучники будут мешать только друг другу.
— И… как? — выдавил я.
— Как что?
— Как она еще стоит?
Мужик, представившийся Торвальдом, старшим десятником участка стены «От мыса Скорби до башни Плача», внимательно посмотрел на меня, будто видя впервые.
— Магия, пришелец. Остаточная. Да привычка. Мы привыкли. Они привыкли. — Он кивком указал куда-то за стену, в сторону того рёва. — Им тоже удобно. Раз в сезон ломануться на ворота, потрепать нас, забрать пару десятков душ, отступить. Ритуал. А стена… Ну, она же есть. Главное — не трогать лишний раз, не шатать. А то рухнет.
Я закрыл глаза. Передо мной поплыли образы: дед с его шахтами, мои трещины в фундаменте «Феникса», вечное «и так сойдёт». Это было то же самое. Тотальное, вселенское «и так сойдёт», возведенное в абсолют и длящееся пять столетий. Только цена здесь была не в срыве сроков сдачи объекта, а в жизнях. Ежедневно, еженощно.
Рёв повторился, теперь с явными нотами нетерпения. Торвальд оттолкнулся от стены, выпрямился.
— Ну всё, начинается. Пойдём, новичок. Получишь свою лопату. Покажешь, на что годишься. Держаться, говорил я? — Он хлопнул меня по плечу, чуть не вогнав в землю. — Забудь. Просто делай, что говорят. И не лезь, куда не просят. У нас тут маги не любят умников. Особенно — живых.
Меня потащили за собой, к скрипучей деревянной лестнице, ведущей наверх, на гребень стены. А я, идя, уже не видел людей, камней, грязи. Я видел узлы. Узлы напряжения. Слабые точки. Глупейшие, вопиющие ошибки, кричащие о себе каждой трещиной, каждым кривым гвоздём. И тихий, холодный, чисто инженерный гнев начинал кипеть у меня где-то внутри, вытесняя страх. Страх — это когда непонятно. А тут всё было кристально, ясно и до боли знакомо.
Это был аварийный объект. Катастрофа, растянутая на пятьсот лет. И против всех правил, против всякой логики, мне, Виктору Степанычу, инженеру-строителю третьего
