Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов
— Боже… — выдохнул Прохор. — Это… как?
— Это не магия, — сказал я, смотря на свою руку. — Это наука. Минимальное усилие — максимальный результат.
— Дайте попробовать, — попросил он. Не «можно я», а «дайте попробовать».
Он взял кристаллик. Сосредоточился. Лицо стало каменным от усилия. Минута, две. Он тряс головой, рука дрожала. Он пытался не настроиться, а заставить.
— Не получается! — выругался он, разжимая ладонь. Кристаллик был цел.
— Потому что ты бьёшь кулаком по замку, — я подошёл к нему. — Перестань пытаться его сломать. Ты должен… услышать щелчок. Как с дыханием мха. Слушай кристалл. Не свою злость. Его.
Он закрыл глаза. Дышал. Ещё минута тишины. Потом его лицо чуть расслабилось. Он указал пальцем на кость на полу. Раздался не щелчок, а слабый, но отчётливый хруст, будто кто-то наступил на сухую ветку. Кость треснула пополам. Кристаллик в руке Прохора рассыпался в песок.
Он открыл глаза, увидел результат, и на его лице расцвела такая безумная, победоносная улыбка, что я не выдержал и рассмеялся.
— Видишь? — сказал я. — Это не дар крови, Прохор. Это навык. И ты его освоил.
С тех пор мы тренировались вместе. Он отставал — его восприятие было грубее, не отточенным инженерным анализом. Но он был упрям, как уральский бык. И у него было то, чего не хватало мне порой — яростная, простая вера в то, что это работает. Его «удары» были менее точны, но порой мощнее, основанные на чистой, необузданной воле. Где я видел схему, он чувствовал препятствие и рвал его.
Однажды, после особенно удачной тренировки, когда мы оба, потные и довольные, сидели у потухшего костра, он спросил:
— Алексей Игоревич… Если это правда, если этим может овладеть любой… что мы будем с этим делать?
Я посмотрел на потолок, где светились вечные синие звёзды.
— Я пока не знаю, Прохор. Но одно ясно: те, кто построили этот мир на лжи о «благородной магии», не будут счастливы, узнав, что мы нашли отвёртку к их фундаменту. Так что пока — просто учись. И молчи.
Он кивнул, и в его глазах, всегда таких открытых, впервые появилась тень той самой хитроватой, мужицкой скрытности.
— Будьте спокойны, ваше сиятельство. Я — могила.
Бальный зал дворца Загорских.
Воздух гудел от шёпота шёлка, звона хрусталя и приглушённого смеха. Люстры, усыпанные тысячами свечей, отражались в паркете, заливая зал тёплым, золотистым светом. Всё вокруг было роскошью, доведённой до абсолюта: гирлянды из живых орхидей, фонтаны с шампанским, струнный оркестр в галерее.
А я стоял у колонны, чувствуя себя занозой в этом блестящем теле. Мой мундир прапорщика, пусть и чисто выглаженный Прохором, казался убогим и выцветшим на фоне шитых золотом камзолов и платьев с кринолинами, стоивших, наверное, как целая деревня. Я был бедным родственником на своём же родовом празднике. Призраком, которого все предпочли бы не замечать.
И тут через толпу, как солнечный зайчик, ко мне прорвалась Маша.
«Леша! Ты здесь!» — её лицо засияло от радости. Платье из небесно-голубого атласа делало её похожей на ожившую фею. Она схватила меня за руку, её пальцы дрожали от волнения.
«Я так переживаю! Всё новое, все смотрят, а маменька говорит, чтобы я держалась прямо и улыбалась князю Карамышеву, у него, говорят, поместье в Крыму размером с герцогство…» — она выпалила всё на одном дыхании, её глаза блестели и от страха, и от восторга.
Я не мог не улыбнуться её искренности. В этом море фальши она была единственным живым существом.
«Дыши, Машенька. Ты — самая прекрасная здесь. Пусть этот Карамышев сам держится прямо, чтобы не упасть от твоего вида».
Она фыркнула, немного успокоившись, и тут я решился.
«Кстати, у меня для тебя кое-что есть. На счастье. И на защиту».
Я достал из-за полы скромного плаща небольшой свёрток. Развернул его. На бархатной подкладке лежал самодельный кулон, рог — не крупный, но изящный, со следами времени, отполированный до тёплого, медового блеска. На его тонком, закрученном конце был искусно закреплен кристалл — не огранённый, а словно выросший сам, глубокого, таинственного изумрудного цвета, в глубине которого пульсировал тихий, собственный свет.
«Это…» — прошептала Маша, широко раскрыв глаза.
«Рог лесного духа, как говорят легенды в тех краях. А кристалл — зелёный гром-камень. Добыл его сам, в нашем… в родовом подземелье», — сказал я, стараясь говорить торжественно, но без пафоса. Правда была в том, что рог я нашёл в подземном лесу у скелета древнего, странного оленя, а кристалл «вырастил» из мелкой щебёнки, неделю пропуская через неё слабые токи энергии по схеме из блокнота Меншикова. Это был не просто подарок. Это был оберег, заряженный по принципам «старого древа».
Маша замерла на секунду, а затем восторженно захлопала в ладоши, забыв о светских манерах.
«Леша, это потрясающе! Это самое настоящее сокровище! Я буду носить его всегда!» — она осторожно взяла кулон, и кристалл в её руке будто вспыхнул чуть ярче, отозвавшись на её искреннюю радость.
Потом её взгляд скользнул куда-то за мою спину, и выражение лица сменилось на счастливо-заговорщицкое.
«О, иди сюда! Леша, я должна тебя с кем-то познакомить!» — она энергично замахала рукой кому-то в толпе.
Я повернулся, всё ещё улыбаясь, с лёгким сердцем от её реакции.
«Маша, кого ты только не знаешь…»
Из-за группы щебечущих дам вышла девушка. Высокая, стройная, в платье цвета тёмного серебра, без лишних украшений. Её тёмные волосы были убраны в строгую, но элегантную причёску, открывая высокий лоб и внимательные, серые, как дымка, глаза. В её осанке читалась привычка к командованию, а в спокойном взгляде — ум и лёгкая усталость от всего этого блеска.
«Кира, иди сюда! Леша, это моя самая лучшая подруга, мы вместе в Институте Благородных Девиц учились! — Маша, сияя, взяла подругу под руку. — Позволь представить: княжна Кира Мещерская».
Глава 10
Я застыл у колонны с окаменевшей улыбкой. Маша скрылась в толпе, оставив меня наедине с Кирой Мещерской. Я смотрел на её знакомое лицо, спокойные глаза и тонкий шрам у виска.
Кира. Ассасин из подземелья. Та самая, чью жизнь я спас, шарахнув энергией кристалла, в первый день своего перерождения.
— Княжна, — наклонил я голову, соблюдая формальность.
— Княжич, — её ответ был ровным, без тепла.
