Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич

Я снова нырнул вниманием в себя, к печати Феникса. Внутренний архив откликнулся тихим шорохом, как библиотека, где сторож разрешил открыть еще одну книгу.

Мне нужен был не реактор и не машина. Мне нужна была маленькая вещь, которую можно сделать из мусора и которая даст преимущество над взрослым человеком с палкой, а заодно и над лицензированным магом.

Самое простое — искровик. Плевок электричества. Небольшой, но стабильный. Достаточный, чтобы испугать, отвлечь, сорвать печать внушения на долю секунды. А если повезет — сжечь узел в обереге.

Но электричество в мире эфира — лишь частный случай. Важнее другое: направленность. Если я смогу создать микроконтур, который будет брать энергию из той самой церковной сети и отдавать ее мне по требованию… Тогда приют станет моим аккумулятором.

Подлая мысль. Но справедливая. Раз они питаются страхом детей, пусть этот страх начнет работать против них.

Неподалеку послышался крик. Мальчишка, лет семи, совсем еще ребенок, уронил миску. Семен тут же подскочил и ударил его по затылку так, что тот повалился на пол. Он даже заплакать не успел от неожиданности — просто выпучил глаза, пытаясь понять — за что.

Я почувствовал, как в груди поднимается знакомый холод.

Вот это и есть Империя. Не дворцовые шпили и дирижабли. Это — удар по голове ребенка за выскользнувшую из слабых рук миску.

Я подождал, пока Семен отойдет и потеряет к мальчугану всякий интерес. Потом встал. Медленно, чтобы не выглядеть угрозой. Подошел к ребенку и помог ему подняться. Снаружи это выглядело как жест дружбы. Внутри — как проверка.

Когда я коснулся его руки, то на миг уловил в голове обрывок чужих мыслей: «Не злить… не злить… Мама… Где мама…?» И еще — ощущение серой пустоты, как будто в нем уже выскоблили всю надежду.

Значит, чувствительность к мыслям действительно есть. Не сильная, но стабильная. Это мог быть побочный эффект Феникса: моя душа, настраиваясь на новое тело, стала чуть лучше слышать людей. В лаборатории это было бы просто интересным фактом. Здесь — это оружие.

Потом я увидел Мышь. Она задержалась у кухарки, поэтому сейчас быстро впихивала в себя скудный завтрак.

Я присел рядом и окинул ее внимательным взглядом.

— Ну? — шепнул я. — Как ночь пережила?

— Кашляла, — честно ответила она. — Но… меньше. И не так… — она пошевелила пальцами у горла, подбирая слово, — не так рвано. Будто бы из груди меньше дергает.

— Мокрота выходила? — спросил я.

— Что? — не поняла она.

— Слизь, — уточнил я. — Плевалась?

— А, — она поморщилась. — Плевалась. Фрося меня в угол прогнала, сказала, чтоб не харкалась рядом с котлом. Но… — в ее голосе мелькнула робкая гордость, — из меня столько дряни вышло. Я думала, захлебнусь. А потом сразу как‑то… легче стало.

Хороший признак. Организм начал выкидывать то, что годами копил в легких. Главное — не загнать туда новую заразу.

— Вечером повторим, — сказал я. — И мазь — тоже. Пока есть.

Она кивнула и вдруг тихо добавила:

— Спасибо.

Слово прозвучало так непривычно в этом помещении, что я чуть язык не прикусил.

— Не спеши, — буркнул я. — Благодарить будешь, когда зиму переживешь.

Она невесело усмехнулась и уткнулась обратно в миску.

В этот момент воздух над нашим столом словно бы загустел, как перед грозой. Тень упала поперек моих рук.

Я поднял взгляд.

Кирпич.

Сегодня он выглядел хуже, чем обычно. Лицо, и без того кирпично‑красное, теперь имело четкую асимметрию: левая щека распухла так, что глаз чуть сузился. Под ним — желтоватый полукруг старого синяка. Губу справа он прикусил до крови — видно, ночью пытался заглушить боль.

Запах подтвердил мои выводы. Даже сквозь общий аромат капустной похлебки я уловил знакомую, сладковато‑гнилостную ноту: воспаленная десна, возможно, гной под корнем.

Он оперся кулаком о стол, наклонился ко мне так, чтобы его шестерки, болтавшиеся чуть позади, видели только спину.

— Ну? — прохрипел он. — Готов?

Я отставил миску.

— Готов, — так же тихо ответил я. — Но не здесь. Хочешь, чтобы все видели, как ты корчишься от полоскания?

Глаза у него опасно сузились, но не от злости — от укола гордости.

— Где? — отрывисто спросил он.

— Там же, где и вчера, — ответил я. — Через полчаса. Один. Шестерок своих либо отправь прогуляться, либо возьми только одного, если боишься.

— Я никого не боюсь, — автоматически рыкнул он.

— Тогда никого не бери, — пожал плечами я. — Решать тебе.

Мы секунду мерялись взглядами. Гордый бык и хромой пес. Точнее — самодовольный бугай и бывший придворный магистр-алхимик, запертый в щенячьем теле.

Кирпич злобно дернул подбородком.

— Жди, — отрывисто бросил он и ушел.

Жгут и Шнурок мелькнули за его плечами, переглянулись, но ничего не сказали. В их глазах я прочитал простую юношескую арифметику: если я сейчас не помогу их вожаку, им будет на ком выместить злость. Если помогу — у них в компании заведется ценный знахарь.

Глава 7

После разговора с Кирпичом я не стал тратить время впустую и, как только тот скрылся с горизонта, отправился в наш закуток. Там сразу заглянул под доску — мазь и остатки трав были на месте.

А вот вчерашнее полоскание выглядело, мягко говоря, не очень. И чтобы не влететь по-крупному, я решил, от греха подальше, приготовить свежее.

Быстро сбегал за водой, а потом повторил вчерашнюю схему, только сделал раствор еще крепче: больше полыни, чеснока, соли и уксуса. Мяты — совсем немного, ровно настолько, чтобы рот не свело судорогой. Воды — чуть меньше.

Когда я закончил мешать, жидкость в горшочке приобрела болотный оттенок и такой запах, что я сам едва не поморщился.

— Ну уж нет, — пробормотал я, отливая половину в отдельную тару — ту самую маленькую пиалу, — это удовольствие — только для избранных.

Остаток можно было развести водой — это пойдет потом Мыши и, если получится, Тиму.

Я как раз накрывал пиалу ладонью, собирая в ней эфир, когда в проходе между сараем и стеной что‑то загородило свет.

Кирпич вошел, пригибая голову. В узком закутке он казался еще массивнее. Челюсть с левой стороны была почти квадратной от