Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич

— Ты один? — спросил я, скользнув взглядом за его плечо.

— Один, — огрызнулся он. — Че, боишься, что свидетели будут?

— Боюсь, что орать начнешь, — спокойно ответил я. — А тут стены тонкие.

Он глухо хмыкнул, но шутка на самом деле попала в цель: перспектива визжать от боли при шестерках его явно не устраивала.

— Ну, лекарь, — протянул он, усаживаясь на корточки и устало прислоняясь спиной к стене, — колдуй.

Я сел напротив и поставил пиалу между нами.

— Для начала, — сказал я, — открой рот и покажи, что там творится.

Он скривился.

— Я тебе не барышня, чтобы рот разевать, — процедил он.

— Тогда и помирай сам по‑тихому, — пожал я плечами, потом уже более мягко добавил: — Думаешь, мне это удовольствие доставит? Но так я точнее узнаю, чем еще можно тебе помочь.

Он выругался сквозь зубы, но подчинился. Разжал челюсти, оттянул уголок рта.

Запах ударил сильнее. Я наклонился ближе.

Справа внизу десна была красной и опухшей, зуб казался чуть вытолкнутым из ряда. Вокруг основания — налет желтовато‑серого цвета. Сбоку виднелись крошечные белые пузырьки гноя. Пальцем трогать не стоило — не те условия, да к тому же был серьезный риск получить после этого удар, который я могу не пережить.

— Давно болит? — хрипло спросил я.

— Неделю… — он поморщился, помялся, потом махнул рукой и выдал: — Да хрен с ним. Не неделю. Давно. Иногда отпускало, потом опять. А позавчера, как на ветре постоял… — он сжал кулаки. — Ночью чуть стену не сожрал.

Значит, процесс шел давно. Мой полевой опыт подсказывал: если бы было совсем плохо, Кирпич уже валялся бы в лихорадке. Пока организм справлялся, но это ненадолго.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Сейчас будешь делать точно то, что я тебе скажу. Ни больше, ни меньше. Иначе будет хуже.

— Угрожаешь? — приподнял он бровь на здоровой стороне лица.

— Предупреждаю, — отрезал я. — Я не бог, чтобы опухоль с болью за секунду убрать. Я лишь могу помочь организму не сдохнуть от заражения. Улавливаешь разницу?

Он молчал, но взгляд стал внимательнее.

Я пододвинул к нему пиалу с крепким раствором.

— Набирай в рот, — сказал я. — Держи на больной стороне. Щеку не надувай, просто прижми язык, чтобы жидкость просочилась в десну. Считай до двадцати. Потом сплюнь на землю. И так — три раза.

— До двадцати… — проворчал он. — Считай сам.

— Нет, — покачал я головой. — Ты. Про себя. Это важно.

Он хотел, наверное, спросить, какая к черту разница, кто будет считать, но не стал. Взял пиалу, поднес к губам, вдохнул — и поморщился так, что я еле сдержал улыбку.

— Ты этим меня убить собрался? — прорычал он.

— Если бы хотел убить, — заметил я, — то был бы полным идиотом. Подумай, что сделает со мной Семен, когда твои дружки сольют ему информацию про виновника твоей смерти? Так что хватит трындеть. Приступай.

Он выругался и залпом влил в рот половину содержимого.

Его повело.

Мышцы на шее вздулись, глаза вылезли, как у рыбы. Он зажал рот ладонью, челюсти стиснул так, что скрипнули. Пальцы правой руки намертво вцепились в колено.

— Носом, — напомнил я. — Дыши носом. Считай.

Он яростно сверлил меня взглядом, но считал. Я это точно чувствовал. По‑своему, примитивно, но считал, для верности загибая пальцы: «Раз… два… три…». Каждый вдох давался с боем.

На «десять» уголок левого глаза у него дернулся, на «пятнадцать» — на висках выступил пот. На «двадцать» он рывком наклонился и со звериным рыком сплюнул.

Жидкость вылетела изо рта вместе с тягучей, желтовато‑кровяной слюной. На земле образовалось мерзкое, радужное пятно.

Кирпич некоторое время тяжело дышал, упершись кулаками в колени. Я молчал. Иногда лучшее, что может сделать врач, — это не лезть с утешениями.

— Еще, — прохрипел он, не поднимая головы.

Это был хороший знак.

— Половина осталась, — напомнил я. — Два раза по десять — или один раз до двадцати. Сам решай.

Он прорычал что‑то нечленораздельное, схватил пиалу и влил в рот остатки. На этот раз он был готов: сразу прижал жидкость к больной стороне, прикрыл рот рукой. Глаза у него налились кровью, шея напряглась. Я видел, как под кожей дергались мышцы, как по линии челюсти прокатывались судороги.

— Раз… — Он загнул первый палец. — Два… три…

Руки у него дрожали от ярости и боли, но он продолжал. На «пятнадцать» он дернулся, будто его приложили дубинкой по спине. На «двадцать» — с таким же рыком, как и в первый раз, оттолкнулся от стены и выплюнул все в тот же угол.

На этот раз изо рта вместе с отваром вылетел небольшой, рыхлый комок — то ли гнойник, то ли часть старого, спрессованного налета.

Кирпич согнулся, ухватился одной рукой за стену, другой за живот. Я на секунду напрягся — если его стошнит прямо здесь, в закутке, то мне придется искать другое место для работы.

Но его не вырвало. Он вытер рот тыльной стороной ладони, выдохнул сквозь зубы и сел обратно, опершись спиной о забор.

Несколько секунд мы просто молчали. Он дышал часто, но уже не так судорожно.

— Ну? — тихо спросил я. — Жив?

Он с усилием сглотнул. Глаза его расширились — он сам удивился ощущению.

— Жжет, — честно признался он. — Как будто… уголь туда положили. Но болит… иначе. Не так… — он нахмурился, подбирая слово, — не так дерет. Словно оттуда кто‑то когти вытащил.

Очень точное определение.

— Десна? — уточнил я. — Дотронься снаружи.

Он осторожно провел пальцами по щеке.

— Меньше ломит, — с легким удивлением произнес он. — Не отдает в глаз и ухо.

Я кивнул.

— Это первое полоскание, — предупредил я. — Сегодня еще два — после обеда и перед сном — сделаешь то же самое, но уже с более слабым раствором. Я приготовлю. Завтра — еще. И так — несколько дней. Если вытерпишь, опухоль сойдет, гной выйдет, и спать уже будешь по-человечески.

Он скривился.

— Несколько дней… — пробормотал. — Я за прошлую ночь чуть с ума не сошел, а ты хочешь…

— А я хочу, чтобы ты жил, — перебил я. — Потому что мертвому