Хроники закрытого города - Улана Зорина
Маша отступила назад и почти прижалась к шершавой и пыльной стене чердака. Её сердечко билось в груди испуганной птичкой, а в ушах громко шумело, путая мысли и мешая соображать. Резко метнувшись в сторону оцепеневшей Маши, лишь на краткий миг потеряв бдительность, отец споткнулся о вытянутую ногу матери. С перекошенным злобой лицом всем своим весом он рухнул на пол, прямо к ногам оцепеневшей девчушки. Тело его пару раз дёрнулось, и изо рта хлынула кровь. Маша ошалелым взглядом смотрела на то, как чернота стремительно тает в раскрытых глазах. Как её папа, а теперь это уже точно он, лихорадочно цепляется за доски пола, силясь перевернуться и вытащить из груди так некстати воткнувшийся нож, но всё время скользит руками в густой крови, срывается и падает, а нож погружается глубже.
Втянув голову в плечи, Маша сжалась в комочек, теснее прильнула спиной к равнодушной стене. Она не хотела видеть и слышать, как папа хрипит, булькает и бьётся в страшных конвульсиях. Вздрагивая то и дело и всхлипывая, Маша крепко зажмурилась и прижала ладони к ушам.
Разум девочки не выдержал, и она погрузилась в спасительное забытьё. Как долго она просидела так, детская память не сохранила.
Потом появились какие-то люди, много людей. Полицейские с колючими глазами, женщины в белых халатах с приторными улыбками. Машу поместили в тесную палату с мягкими стенами, кололи иглами, пичкали таблетками, задавали вопросы. А она могла лишь молчать. Наконец всё закончилось, и, за неимением каких-либо родственников, государство позаботилось о сиротке по-своему. Так Маша и оказалась в детском доме, где впоследствии и познакомилась со своим будущим мужем.
Слабая детская психика, как смогла, защитила несчастную от осознания страшной правды, заботливо скрыв трагедию детства за плотной стеной в памяти маленькой девочки. Даже когда Маша выросла, повзрослела, вышла замуж, родила детей и по воле Судьбы вновь вернулась в родительский дом, даже тогда крепкий заслон в памяти не прогнулся. А вот теперь, когда она стиснула в пальцах зловещий янтарь, стена рухнула. Разом, без намёков и предпосылок. Громом с ясного неба обрушив на женщину все кошмарные воспоминания. И она задохнулась от ужаса.
Мария дрогнула и по стеночке обессиленно сползла вниз. Сверкающий камень выпал из ослабевших пальцев, и Ступин, виновато глянув на женщину, торопливо его подобрал. Глаза её заблестели от слёз, а губы нервно дрожали. Кровь отхлынула от лица, и, едва не теряя сознание, женщина посмотрела на Ступина.
– Вспомнила… Я всё вспомнила… Этот янтарь… Он проклят! Где Эля? – голос срывался, но материнское сердце стенало в агонии.
Эпилог
Ступин не обманул. После того, как несчастная мать, глотая горячие слёзы, рассказала ему обо всём, Кирилл заручился согласием Шилина и отвёз женщину в лабораторию.
Прижав закутанного младенца к груди, Мария беззвучно рыдала. Сквозь слёзы она смотрела через толстое стекло на то, как прикрытое простынёй тело её единственной дочери безвольно лежит под прочным прозрачным колпаком медицинской капсулы и вздрагивает. К телу девочки было подключено множество проводов, датчиков и мониторов. Непрерывные скачки многозначных цифр ничего не говорили всхлипывающей матери о состоянии Эльвиры.
– Что с ней? – испуганно выдавила женщина, когда тело Эльвиры дрогнуло, побелело и, покрывшись сетью выпирающих вен, изогнулось дугой. Глаза её распахнулись, и, отшатнувшись от стекла, Мария глухо завыла. Младенец недовольно закряхтел, и мать, сдавленно охнув, зажала ладонями рот.
Ступин приобнял несчастную женщину за плечи и вывел из смотровой комнаты.
– Вот это мы и пытаемся понять, – выдавил он, сам свято в это веря.
***
Когда за ними захлопнулась дверь, Эльвира вновь зарычала и судорожно изогнула спину, сотни мелких горящих иероглифов выступили на мраморной коже. Пальцы руки удлинились и сжались в кулак. Черты лица огрубели, а в распахнувшихся чёрных глазах расплескались созвездия. Кулак с силой впечатался в крышку капсулы, но та даже не дрогнула. А где-то на нижнем уровне, заключённый в стальной саркофаг, вспыхнул ослепительным светом чужеродный кристалл.
Когда Ступин, проводив мать Эльвиры, вновь вошёл в смотровую комнату, всё уже было, как прежде. Хрупкая девушка, часто дыша, смирно лежала на месте, а главный янтарь снова угас, растеряв всё своё волшебство.
Дверь беззвучно открылась, и к Ступину присоединился озабоченный Шилин.
– Тебе нельзя сюда больше, Кирилл. У тебя уже нет допуска. Ты в отставке.
– Да брось, генерал. Ты же не хуже меня знаешь, что чекисты бывшими не бывают.
Шилин усмехнулся в седой ус, окинул капсулу долгим взглядом и хлопнул Ступина по плечу.
– Что происходит с ней, ты понимаешь?
– Нет, но предполагаю…
– И?
– Девочка всё ещё борется. А как надолго её хватит, вот это вопрос. Кристалл нужно как-то нейтрализовать, чтобы отсечь связь от тела.
– Мы уже над этим работаем, – озабоченно сдвинул генерал кустистые брови.
Кристалл снова вспыхнул, а тело под куполом вновь изменилось, выгнув спину дугой. Оба чекиста угрюмо смотрели на это и хмурились. Только мысли у них были разные. Шилин видел в существе лишь чудовище, захватившее слабое тело, готовое разорвать на куски любого врага. А в глазах Ступина стояли бессильные слёзы. Он видел перед собой хрупкую девочку. Стройную, черноволосую с робкой улыбкой на пухлых губах…
«Ведь все мы люди и должны верить друг другу…» – сказала она тогда, а он запомнил.
И тут он осознание правды настигло Кирилла. Он понял, что и впрямь верит ей. Этой хрупкой, но сильной духом девчонке, которая не позволила твари ранить свою подругу. Которая до сих пор удерживает внутри себя кошмарное чуждое существо.
Да, он верит Эльвире, пока… Пока она ещё человек.
Морозко
Много лет назад
Огонь весело плясал в кляксах костров вокруг большого невзрачного булыжника, с давних пор служившего бессменной святыней ближайшему поселению. Старое капище ожило впервые за долгий и плодотворный год. Снова утоптанный снег окружал вдавленный в землю огромный, поросший мхом алтарный камень. Несколько бородатых мужиков стояли перед жрецом, хмуро понурив головы. Тот, с головы до ног закутанный в волчьи шкуры, заунывно тянул древние песнопения, пританцовывая вокруг алтаря и вскидывая длинный посох. Вот гортанный звук взлетел к самому небу и, запутавшись в ярких звёздах, завис на самой высокой ноте, знаменуя начало важного ритуала. Жрец вскинул руки и замер. Мужики встрепенулись и расступились, пропуская к святыне низенькие фигурки. Две бабы, закутанные в шкуры
