Тайга заберет тебя - Александра Косталь

– Но вместо этого я предлагаю вылечить твоего брата и даже оставить в живых его и вашу мать. А взамен прошу не так много.

– Мою жизнь, – догадалась Варя.

Еще когда он заговорил о спасении Славы, она все поняла. Увидел, как она готова пожертвовать всем ради брата, и понял, что отказаться не осмелится. Не осмелится даже представить, что будет с братом, если Лес спустит волков. Да и если придется замерзать посреди тайги в феврале – тоже.

– Думаешь вылечить дочь за мой счет? – зачем-то спросила Варя, хотя ответ был ей абсолютно безразличен.

Настолько чисто оказалось в голове и сердце, как не было уже давно – скорее, даже никогда, поправила себя она. Сразу, как только человек рождается, он начинает впитывать этот мир и чувствовать. Чувствовать и ощущать, формируя мысли, а потом облекать их в слова.

Мысли закончились. Закончилось и то, что вело ее все это время, не давая упасть. Внутри стало не только чисто, но и спокойно.

Варя обернулась, сразу находя взглядом мать. Она стояла у границы купола, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок. Лицо выражало легкую степень раздражения, будто очередь в поликлинике успела ее утомить, но не имело ни намека на страх или панику. Мать терпеливо ждала, когда Лес закончит. Она уже выбрала ребенка, который ей важнее.

Елена Федоровна же, напротив, металась из стороны в сторону, что-то кричала и даже пыталась бить кулаками по куполу, но ни звука не могло донестись до них. Варя вздохнула, возвращая свой взгляд в сторону Леса.

– Разве ты можешь что-то гарантировать? – спросила она, а в рот словно насыпали песка. Тот затрещал между зубов, стал разъедать десна, только бы заставить ее замолчать. Но молчать теперь было невозможно. Только не теперь. – Что ты можешь гарантировать?

– Твоя семья не будет страдать. Они забудут, что ты когда-то существовала. Все забудут – я позабочусь об этом.

Лес неожиданно взглянул на нее с теплотой, с восхищением, граничащим с нежностью, и протянул ей руку. Варя обернулась к притихшему Славе, присаживаясь рядом. Тот глядел на нее испуганно, крепко сжимая ладонь, и явно ждал объяснений.

Но вместо них та коснулась своими ледяными губами его лба, оставляя влажный след, и потрепала по плечу.

Главное – не заплакать. Главное – не заплакать.

– Я тебя люблю, – прошептала она.

И уже шагнула в сторону Леса, но Слава вдруг бросился следом и вцепился Варе в ногу, крича во весь голос:

– Не уходи! Не уходи! Пожалуйста!

– Ты же хотел, чтобы она ушла, – прищурился Лес. – Так ведь всем будет…

– Нет! Нет! Нет! – повторял и повторял брат, повиснув на Варе, явно готовый идти за ней куда угодно, хотя недавно так же громко просил ее уйти.

Она снова опустилась рядом, глубоко вдыхая морозный воздух, чтобы укротить слезы. Славе нельзя их показывать ни в коем случае. Он смотрел на нее с укором и удивлением одновременно.

– Я вернусь, – пообещала Варя, обнимая его и вдыхая запах меха и постного печенья. – Ты даже не успеешь заскучать.

«И запомнить», – промелькнуло в голове, но сразу же развеялось поднявшимся из ниоткуда ветром.

Тот задел верхушки деревьев, убаюкивая их, и заставил вспомнить: времени почти не осталось.

Шагая в огонь, Варя не почувствовала ничего. Ни жара, что должен был ударить в лицо, ни боли, что прожгла бы, едва языки коснулись открытой кожи. Она видела перед собой лишь Славу, который пойдет в школу без красной карточки. Маму, которая перестанет каждую ночь лить слезы. Папу, что вернется в дом. Они будут настоящей семьей, а не тем подобием, которым существовали последние семь лет.

А Варя? А Варя давно положила себя на алтарь их благополучия. Так хоть будет ради чего.

Ради кого.

Ради них.

Когда поляна исчезла из виду, она ощутила, что засыпает. И впервые за ночь Бауш позволила себе погрузиться в гостеприимный мрак.

Над тайгой вставало солнце.

Ночь Бауш рассеялась вместе с последними искрами ритуального костра. Тьма утекала, скапливаясь между деревьями, а поляна почти опустела. Только Елена Федоровна продолжала ходить вдоль границы купола, плотно утрамбовывая за время ожидания тропинку.

– Не мельтеши перед глазами, – грубо бросила ей Ирина и тяжело вздохнула, прижимая к плечу комок платка, который стремительно намокал и становился красным.

– Что он там так долго делает?! – взвизгнула та в ответ, взмахивая руками, и пнула невидимую границу. – Что там можно делать, если уже рассвело? Ты же вот-вот истечешь кровью!

– Значит, есть что. Лес не станет изводить тебя почем зря. Успокойся уже и сядь, голова кружится от тебя.

Елена Федоровна невесело усмехнулась.

– Не от меня, а от потери крови, – зашипела она, сверкая злостью в глазах при взгляде на мать. – А подстрелила тебя Тамара именно потому, что твой любимый зять в последний момент поменял планы и позволил войти в тайгу не только этой полоумной девчонке, но и ее матери. С оружием! Я у этой Вари автомат перепрятала, пока она была заморочена, хотя там даже пуль не было! А Лес даже не подумал об этом! Не подумал, что она кинется на тебя!

– Начнем с того, что это я на них кинулась, – покачала головой Ирина, плотнее прижимая уже темный от крови платок. – И да, я не знала, что девчонка ему тоже нужна. Но если это так, уверена, он знает, что делает. Это ты балда, а у него мозги на месте.

Елена Федоровна едва сдержалась, чтобы не бросить что-то обидное в ответ. Только поджала губы, слабо настаивая на своем:

– Тамару со Славой он уже отправил в поселок. Чего же мы здесь ждем, если все кончено, по-твоему?

Будто услышав ее слова, купол вдруг дрогнул, как дрожит морозный воздух над костром, и со всей силы обрушился ледяными осколками под ноги. Она отскочила, ойкнув, хотя ни одна из льдинок не могла поранить ее сквозь галоши с валенками. Но едва завеса рухнула, перед ней возникла Настенька.

Раны затянулись, будто их никогда не было, взгляд прояснился, и в нем больше не угадывалось и капли боли. Она улыбалась, прижимая к себе медведя, и тянулась в сторону матери.

Лес держал дочь на руках, и Елена Федоровна почти силой отняла ее, прижимая к себе и поглаживая по волосам. Каждый раз, когда Настенька почти умирала на ее глазах, а потом вновь воскресала, материнское сердце останавливалось и заводилось вновь.

– Дочка, – повторяла она, даже не пытаясь утереть слезы счастья.

Девочка