Тайга заберет тебя - Александра Косталь

– Зачем?

Вместо ответа она со всей силы ударила по рукам, держащим пистолет – тот выпал, а сама Варя от неожиданности не удержала равновесия и повалилась на бок. Пока она пыталась подняться, учительница подскочила к ней с ремнем, плотно затягивая тот на заведенных за спину руках наподобие наручников.

– Ах ты тварь! – зашипела та, пытаясь вырваться, но Елена Федоровна держала крепко.

Неожиданно крепко. Для настолько эмоционально слабого человека она имела слишком сильные руки. Варя заметила это, еще когда была едва не задушена. Это только кажется, что перекрыть человеку кислород, или, того хуже, сломать шею так просто. На самом деле для подобного нужна немаленькая сила, какой она сама точно не имела.

– Ты пойми, – выдохнула Елена Федоровна, нависая над ее ухом и надавливая коленом на спину, чтобы было сложнее брыкаться, – а попытки вырваться не заканчивались. – Этим детям даже не больно. И Славе твоему тоже не больно. А знаешь, как больно было моей Настеньке, когда она умирала? Когда истекала кровью у меня на руках? Лес обещал, что найдет способ ее спасти, и нашел. Всего лишь один ребенок в двенадцать лет! Мы же даже не забираем единственных детей! У всех есть братья и сестры, и этот ребенок вернется, а родители продолжат отдавать им свою любовь и не заметят подмены. А моя Настенька будет жить.

– Твоя Настенька давно мертва! – прошипела Варя, на мгновение успокаиваясь в попытке перевести дыхание. – Как думаешь, почему она не взрослеет? Потому что трупу никогда не вырасти. Слышишь, ты, маньячка?

– Ты ничего не знаешь! – воскликнула Елена Федоровна, дергая ремень, и острые края впились в кожу на запястьях. Как странно, что еще недавно этот же человек пытался спасти ее от потери крови, а теперь с удовольствием устроил бы эту потерю. – Ты здесь всего несколько недель, откуда тебе знать, как все устроено?

– Неоткуда. Вот только ты и сама всего не знаешь. И если вы, Елена Федоровна, ставите вопрос, мой Слава или ваша Настенька, будьте готовы к тому, что живой без брата я отсюда не уйду.

За спиной послышался тихий смешок. Ледяное дыхание, холоднее даже морозной ночи, обдало ухо:

– Недолго осталось ждать. До рассвета двадцать минут. Уже почти все кончено, – мягко, но от этого не менее устрашающе произнесла она, и Варя задвигалась, мешая ногами снег и пытаясь вырваться еще активнее. Но слабая на первый взгляд учительница держала слишком крепко. – Не понимаю, почему это так страшно? Ты же даже не вспомнишь, что здесь произошло!

Дождавшись, когда Елена Федоровна решит перехватиться, та резко рванула руки в сторону, заставляя ее упасть рядом. Хорошо, что она не застегнула ремень, а только намотала и держала рукой: он в два счета слетел с запястий, оставив на них темные синяки – наверняка такими же сейчас пестрила ее шея, – и Варя со всей силы ударила Елену Федоровну лицом о жесткий натоптанный снег, надеясь сломать нос. Послышался тихий всхлип, но треска костей не последовало – даже стало обидно. Можно было пойти до конца, но она поднялась, подскакивая к пистолету ровно в тот момент, когда медведю все же удалось сбросить с себя волка, и тот рухнул меньше чем в полуметре от ее руки. Когтистая лапа уже была занесена над ним, собираясь вспороть открытое брюхо, когда над поляной раздался выстрел, а следом еще один, полностью оглушая всех присутствующих – даже волк заскулил, прижимая уши.

Варя зажмурилась, надеясь, что пули летят в основного врага – огромного бурого хозяина леса. Она даже не думала увернуться и попытаться прижаться к земле, чтобы уберечься от них – намного важнее собственной безопасности было избавиться от него. Если повезет, то прилетит еще Елене Федоровне в ногу – чтобы встать не могла, но жива осталась. Хотя, подумалось ей, смерть учительницы может означать конец всего того кошмара, в который были погружены эти земли не один десяток лет.

Но это не решит главной проблемы – ее мужа, главы Бауш. Именно он начал совершать ритуалы, и вряд ли прекратит, пока сам же не будет убит.

Как Варя не перестанет биться за брата до конца, так же и он – за дочь. И гори оно все синим пламенем.

Когда та раскрыла глаза, в нос ударил запах сырой шерсти. Она едва не вскрикнула, быстро отползая: совсем рядом с ней лежала туша медведя. Грудь его тихо вздымалась, а из пасти доносились тихие стоны, явно наполненные болью. Из-под тела по снегу расходилось алое пятно, и Варя вскочила на ноги, когда оно едва не достигло ее унтов. Глаза зверя оказались прикрыты, словно и не медведь это был, а всего лишь шкура с черепом, обладатель которой давно спал мирным сном.

Донесся чуть уловимый запах пороха, и та подняла глаза выше, с трудом отводя взгляд от чудовищной картины, пока в нее саму не прилетела пара пуль от незваного, но пришедшего вовремя гостя – человек с ружьем стоял у самого края поляны, также потерянно оглядываясь по сторонам.

– Мама!

Крик раздался быстрее, чем она успела сообразить, и оказался совсем чужим. Это кричала Елена Федоровна, опускаясь на колени перед зверем и прижимаясь щекой к грубой шерсти, успевшей пропитаться кровью. Теперь из постоянно мокрых глаз вновь потекли слезы.

На этот раз настоящие.

С медведем что-то начало происходить. На глазах шерсть стала светлеть и редеть, а огромные лапы, морда и тело сокращаться, сжиматься во что-то относительно небольшое. Еще недавний дикий зверь приобретал очертания человека. Он свернулся в позу эмбриона на снегу, почти полностью пряча лицо в ладонях, но седая коса и морщинистая кожа явно намекали на то, что он им знаком.

Точнее, она.

Волк рядом с Варей поднял морду, громко завывая. Где-то в лесу его собратья подхватили, и над лесом разнеслась похоронная волчья песнь.

Елена Федоровна накрыла ее цветастым платком, спрятавшим почти все тело от шеи до ног. Так Ирина выглядела еще меньше, чем в полный рост, и казалось, что перед ними ребенок. Видимая часть лица старухи выдавала свойственное разве что мертвым спокойствие.

Она спала. Но кровь, продолжающая растекаться и уже пачкающая одежду Елены Федоровны, говорила, что этот сон будет вечен.

А за ними стояла та, что додумалась принести в столь опасное место ружье. Варина мама.

И Варя не заметила, как у нее самой намокли глаза.

Та была совсем рядом, жива и невредима, а еще смотрела на дочь с таким сожалением, что захотелось пересечь это расстояние бегом и прижаться,