Вечерние волки - Елена Булганова
– Черт!
Я решила, это значило, что Ника мертв, но как раз в этот миг он начал подавать признаки жизни: засучил ногами, открыл глаза. Залепетал что-то неразборчивое, увидев лицо Тобольцева с оскаленным ртом и жуткими, разом потерявшими человеческое выражение глазами. Володя наклонился, схватил его за грудки и одним движением поставил на ноги, втиснул в стену. Потом осмотрелся, сперва глянул на нож, но потом его взгляд переместился дальше, на стену.
Я тоже туда посмотрела, но с моего места там все тонуло во мраке. Хотя зачем смотреть, я ведь слишком хорошо знала Лилину квартиру и помнила, что напротив входной двери в стену вбит большой железный крюк, оставшийся, видимо, на память о прежних временах этой квартиры и переживший ремонт. Сейчас на него вешали зонтики и собачьи причиндалы. И сейчас к нему Володя тащил обмякшего снова Нику…
– Володя, не надо! – крикнула я. – Он просто сошел с ума! Ты себя не простишь, если убьешь его!
Ничто не указывало на то, что Тобольцев хотя бы услышал меня.
– Пожалуйста, сейчас тут будет полиция, они займутся им!
Та же реакция.
– Володя! – рявкнула я таким голосом, который никогда не слышала у себя прежде. – Посмотри сюда, живо!
Тобольцев вздрогнул, повернул голову, посмотрел – не на меня, конечно, на Лилю.
– Она в порядке! – усилила я напор. – На меня смотри!
Наконец мне удалось поймать его взгляд, и я проговорила, подчеркивая голосом каждый звук, словно гвозди вбивала:
– Я снова видела тот странный сон. У Матвея и Маши мог родиться общий ребенок. Никто из нас – кроме Лили – не знает, чьим потомком он является. Ника может быть твоим братом. Планируешь стать братоубийцей?
Тобольцев оцепенел, вытаращил на меня глаза, и я поняла, что добилась главного: перемкнула его логику, воспользовавшись его же трюком с концертом. Рот удивленно приоткрылся, и маска зверя разом сползла с лица. Володя разжал руки, и тело Ники грузно брякнулось о пол.
– Многоюродным, – уточнила я уже своим обычным голосом, да что там – просто пискнула.
– В таком случае у меня и у него большие проблемы, – блекло проговорил Володя.
А тут уже дверь распахнулась и ворвалась бригада врачей во главе с самим Львом Исаевичем.
Глава четырнадцатая. Призраки времени
После я видела и осознавала происходящее как-то эпизодически. Вот Лиле оказывают первую помощь прямо на полу. Я удерживаю собак, сложнее всех сладить с Громом, который каким-то образом смог вырваться из гостиной, не иначе как снес дверь. Пара полицейских почти уносит под руки Нику, но сперва его осматривает кто-то из бригады врачей, обрабатывает разбитую о стену голову. Володя в дверях о чем-то почти молит Льва Исаевича, но тот качает головой, глазами указывает на меня. И Тобольцев, разом сникнув, отступает, прислоняется спиной к стене прихожей и роняет голову на грудь.
Я, наконец, смогла увести и запереть в гостиной псов, протерла пол в коридоре, отметила машинально, что резак тоже забрали. Долго отмывала в темноте ванной окровавленные руки. Потом вышла, обнаружила Володю в том же положении и сказала ему:
– Прости.
Тобольцев вскинул голову:
– За что бы это?!
– Ну, тебя ведь из-за меня не взяли в больницу? Лев Исаевич сказал, что я должна остаться со стаей, а ты – со мной, так?
– Ага. И еще то, что в больнице не протолкнуться, я буду только мешать.
– Но ты же понимаешь: он сделает все возможное и невозможное.
– Я понимаю. Освободи стаю, сейчас весь дом перебудят.
Я открыла дверь – на этот раз в кабинет, из-за которой неслись осатанелое гавканье и вой; тон задавал, конечно, Гром. Он же начал огромными скачками носиться по прихожей, лихорадочно все обнюхивая. Я села на пол, при очередном пробеге притянула к себе дога, крепко обняла его за шею, ощутила его лихорадочную дрожь. Пес повырывался немного и замер, мелкие сами заползли мне на колени. Потом и Володя подошел, сел рядом.
– Расскажешь, что произошло? – спросила я.
– Расскажу. Лиля была в кабинете, мы разговаривали. Потом услышали шаги, поняли, что это Ника, но решили, конечно, что просто идет отлить… прости, в уборную. Потом он снова вроде как прошел. Лиля вдруг разволновалась, решила проведать, как там ты, пошла к двери. Я шел за ней следом со свечой. Открыла дверь – тут он ее и ударил. Рассчитывал, наверно, на меня, поэтому бил высоко, это и спасло. Хотел сперва расправиться со мной, чтобы потом спокойно заняться вами…
– Он сошел с ума, а мы и не заметили, – пробормотала я.
Володя так и зарычал на меня:
– Да прекрати, Сав, чего ты себе сочинила?! Нормальный он был, абсолютно в своем уме! Просто этот гад еще днем все просчитал: если не удалось свалить из города, значит, нужно спасать себя другими способами. Проклятие не предусматривает, что мы должны все перебить друг друга, да это и невозможно. Кирилл говорил, что кто-то убивал, кто-то сходил с ума, накладывал на себя руки, кто-то попадал за решетку. Суть в том, что судьбы всех оказывались поломанными. Вот он и решил остановить все таким способом: убить нас. А дальше – по обстоятельствам. Легко мог избежать наказания, кто станет особо разбираться, когда в городе такое творится? Но, если бы попался или понял, что должен сдаться, чтобы сработало – тоже, в общем, есть варианты. Его могли признать невменяемым или дать небольшой срок, списать все на стресс, на затмение. В любом случае он бы остался жив, даже если за решеткой – а ведь этому слизняку ничего больше и не надо.
Мы замолчали. Только тихо и тоскливо скулил Гром, переводил непрестанно взгляд с меня на Володю и обратно. Словно умолял нас сказать, какая еще беда пришла в его собачий мир. Мы попеременно гладили его теплую шкуру, наши руки иногда соприкасались… Странное, дикое чувство вдруг овладело мной. Я вообразила, что вот так сто лет назад остались вдвоем Матвей и Маша, потеряв любовь, переступив через смерть и предательство. Одиночество и отчаяние, поиски хоть крупицы тепла бросили их тогда в объятия друг друга…
– Иди спать, Сав, – тяжело поднимаясь на ноги, произнес Володя. – Завтрашний день не будет легким, нужно отдохнуть. Псов я возьму в кабинет.
И ушел, по-стариковски шаркая ногами.
Не помню, как я уснула в ту ночь, кажется, просто легла и ухнула в бездну без снов и мыслей. А утром меня разбудил
