Меч Черный Огонь - Джеймс Логан
Камень вспыхнул янтарным светом.
И мир исчез.
Хранилище, Ашра, Блоха — исчезли, погасли, как пламя свечи.
Все погрузилось во тьму.
Он обернулся, его сердце бешено колотилось.
Ничего.
Затем внезапно появились цвет и свет, формы и детали. Лукан моргнул, пытаясь охватить взглядом открывшееся перед ним зрелище.
Он стоял в комнате.
Не было никакого перехода; только что все было погружено в темноту, а в следующее мгновение он оказался здесь, где бы это здесь ни находилось, в окружении книжных шкафов, заполненных фолиантами в кожаных переплетах. На полу было сложено еще больше книг; некоторые из них были открыты, их страницы исписаны. Перед ним была дверь, но его внимание привлекла карта в рамке, висевшая на стене слева от нее. Он обнаружил, что направляется к ней, словно влекомый невидимой силой. Когда его взгляд скользнул по знакомым мазкам кисти и каллиграфии, изображавшим географию Старой Империи, он почувствовал прилив чего-то знакомого. Его взгляд остановился на Парве, приютившейся в Центральных Землях, затем переместился на север, мимо города Селдарин на берегу озера, через курганы и призрачные холмы, туда, где Волстав ютился перед раскинувшимся перед ним Сумрачным лесом, затем еще дальше на север, туда, где в тени гор Волчий Коготь лежал Корслаков. Наконец, его взгляд остановился на словах, которые, как он знал, он найдет, на самой северной отметке на карте, на предложении, на которое он смотрел столько раз.
Это не нанесенные на карту земли людей, которые выглядят как звери, и зверей, которые ходят как люди.
Он попятился, широко раскрыв глаза.
Это была карта его отца, та самая, которую он часами изучал, когда был ребенком. Он оглядел книжные полки, занавешенную дверь, книги на полу. Все это было до боли знакомо.
Конечно, нет, подумал он, онемев от изумления. Это невозможно. Но чем больше он вглядывался, тем больше знакомых деталей находил. Пара поношенных кожаных ботинок у двери. Ваза на прикроватном столике, которую его мать каждую неделю заставляла наполнять свежими цветами, теперь была пуста, как и многие годы назад. Трещина в стекле ближайшего окна, которую сделал сам Лукан, когда был здесь в последний раз — он в ярости швырнул кубок.
Отрицать это было невозможно.
Он был в кабинете своего отца.
— Привет, мой мальчик.
Лукан почувствовал головокружение, как будто пол под ним качнулся. На мгновение у него перехватило дыхание. Он слышал только шум крови в ушах. Но даже это не могло заглушить эхо голоса, который он только что услышал. Голоса, который, как он думал, он больше никогда не услышит. Он прерывисто вздохнул.
И обернулся.
Его отец стоял, прислонившись к письменному столу, заваленному книгами, бумагами и разными безделушками. Шторы за его спиной были задернуты, чтобы не пропускать дневной свет, зато горели множество ламп и свечей. В маленьком камине потрескивал огонь. Он словно вернулся в прошлое, и все было в точности таким, каким он помнил.
За исключением его отца.
Конрад Гардова стал старше, чем тогда, когда Лукан видел его в последний раз. Морщины на его лице стали глубже, глаза ввалились, а волосы почти полностью поседели. И все же в нем чувствовалась энергия, которой Лукан не видел с тех пор, как умерла его мать, и блеск в глазах, сменивший печаль, которая так часто появлялась в них.
Но самым удивительным было выражение лица его отца.
Лукан не мог припомнить, когда в последний раз отец смотрел на него иначе, чем нахмурившись, если вообще смотрел на него. Но сейчас Конрад Гардова смотрел на сына с улыбкой, которую Лукан мог бы лучше всего охарактеризовать как задумчивую.
— Отец? — неуверенно спросил он, лихорадочно соображая. Неужели Шафия каким-то образом ошиблась, когда сказала ему, что его отец умер много недель назад? Его сердце воспарило при мысли, что, возможно, все это было какой-то ошибкой. Что его отец, возможно, на самом деле все еще жив. Что еще не слишком поздно сказать все, что ему нужно было сказать.
Но потом он понял, что отец смотрит не на него, а сквозь него. Как будто его там на самом деле не было.
Потому что меня здесь нет, понял он, и отчаяние охватило его, когда он оглядел комнату. Это всего лишь иллюзия.
— Впечатляет, не правда ли? — сказал старший Гардова, его улыбка стала шире, когда он обвел рукой обстановку. — Я думаю, мой кабинет в точности такой, каким ты его помнишь, хотя я не могу сказать того же о себе. — Уголок его рта дернулся, что могло означать сожаление. — Конечно, это всего лишь иллюзия. Ну, по крайней мере, для тебя. Давай, посмотри сам. Возьми меня за руку.
Лукан уставился на протянутую руку отца. Это выглядело совершенно реальным. Как и все в комнате; казалось, он действительно стоит в кабинете отца. Сколько раз с тех пор, как он покинул дом, он представлял себе этот момент? Вернуться в это место, готовый зарыть топор войны, чтобы преодолеть пропасть, которая выросла между ними? Сколько раз после смерти отца он сожалел, что не сделал этого, когда у него была возможность? И вот теперь он был здесь — где бы это здесь ни было на самом деле — и его отец был совсем рядом. Так близко, что Лукан мог дотронуться до него. И все же он не мог. Расстояние между ними оставалось. Это был другой тип расстояния, но все же расстояние.
— Давай, парень, — сказал отец, каким-то образом угадав колебания сына.
Лукан шагнул вперед и неохотно протянул руку. Его сердце пропустило удар, когда его пальцы скользнули по руке отца. Он ничего не почувствовал, и его отец никак не отреагировал. Вместо этого мужчина застыл на месте, его взгляд был направлен куда-то за правое плечо Лукана.
— Ты видишь? — в конце концов, сказал его отец, опуская руку. — Это не что иное, как живое изображение момента во времени. Невероятно, не правда ли? Фаэронцы использовали такие методы для передачи важных сообщений. Они не использовали ни пера, ни ручки. Я бы предложил тебе присесть, мой мальчик, но ты бы только провалился сквозь иллюзию. Так что тебе придется постоять, пока я буду говорить то, что должен. — Он шагнул вперед и прошел прямо сквозь Лукана, который наблюдал, как пожилой мужчина открыл дверь в свой кабинет и заглянул
