Двое и «Пуля» - Галина Валентиновна Чередий
Нельзя чтобы Киан сдох. Ведь тогда его не станет и останется только страх и чужаки кругом.
— Будет плохо? — и не подумала разжать конечности я, наоборот, оттянула ворот его комбеза и лизнула уже ключицу, отчего Киан зашипел сквозь зубы. — Хуже будет чем было?
— Скотом я стану похотливым. Но будет хорошо. Очень хорошо.
— Обещаешь? — вскинула голову и потянулась уже к его губам.
— Лав, чего ты творишь, а?! — дернул головой Киан, избегая поцелуя. — Я же с костями тебя сожру, соображаешь? Не слезу пока шевелить хоть пальцем смогу!
— И все время будет вот так? Тогда пусть будет. Ведь тогда ты станешь возвращаться, так?
Человек же должен хотеть возвращаться туда, где ему хорошо. Тогда пусть оно будет, это хорошо.
— Лав! — Киан внезапно буквально отодрал меня от себя и я, вскрикнув от мгновения невесомости, рухнула спиной на постель, а он навис надо мной, опираясь на руки и лицо его было искажено гневом, но он не пугал меня сейчас. — Ты это все со страху? Да?
Не было страха, а вот боль была. Боль от того, что он меня уже не сжимает, не вздрагивает, от того, что я не могу все так же облизывать его кожу и водить по ней руками и губами. И не отвечая, я потянулась, обвивая снова его напряженную до состояния камня шею, чтобы вернуть, продолжить так же.
— Похрен! — рыкнул сквозь зубы Киан, подаваясь мне навстречу, наваливаясь и распластывая под собой. — Похрен мне… не могу я…
И поцеловал. Совсем не так, как раньше, осторожно, давая мне пространство для отступления в любой момент. Нет, он меня теперь пил жадно, крупными гулкими глотками, отбирая воздух, право на отказ, само ощущение пространства вокруг и моего в нем положения. Я вмиг перестала понимать лежу, сижу или вовсе парю в невесомости, осталось лишь тяжесть его тела, которая накатывала и отступала ритмично, требования его губ и языка, звон внутри уже на такой высокой ноте, как будто я стала вся из тончайшего стекла и вот-вот меня разорвет от того, что прет изнутри.
Оторвался Киан, давая вздохнуть взахлеб только тогда, когда я уже ничего ни видеть не могла от радужных пятен перед глазами, ни единого слова его разобрать из-за этого звона и грохота бешеного пульса в ушах. Он что-то спрашивал, настойчиво, очень требовательно, обхватив ладонями мое лицо. Понятия не имею что, просто кивала и повторяла за ним последнее добравшееся до сознания “Да-да-да”.
Киан снова подхватил меня, как штормовой ветер легкую щепку, вытряхнул буквально из вещей, и, рыча от досады, вывернулся из своих, продолжая целовать и касаться хоть как-то. Накатился опять, бесцеремонно раздвинув мои бедра своими и на этот раз такой полный контакт кожа к коже, изгиб к изгибу, лютая горячая твердость там, где было больнее всего внизу, сотворили нечто дикое со мной. Я не могла лежать спокойно, неподвижность убивала, терзала, превращая сладкую боль в натуральное мучение.
Киан что-то грозно рыкнул, потом зашептал, кажется это было обо мне, что-то хорошее. Его руки стискивали меня, оглаживали, слегка царапая огрубевшими ладонями, то удерживали на месте, то вертели по-всякому, чтобы он мог целовать. Шею, грудь, центр ладоней, сгибы локтей, живот. И тут же я уже на животе и он прикусывает мой затылок, отчего моя спина прогибается сама собой, а между ягодиц вжимается массивная твердость, скользит, оставляя на разгоряченной коже мокрый след, пока Киан спускается поцелуями вниз, перебирая мои позвонки.
И снова мир перевернулся, разметав мои безвольные конечности, но только на мгновенье, потому что рот Киана внезапно … ТАМ! Он целует-терзает меня внизу так же жадно, взахлеб и от этого лежать нельзя, только биться и царапаться, цепляться за все, до чего дотягиваешься. Молчать нельзя, невыносимо просто, крик рвется, ломая клетку ребер, взрывая голову. Потому что стремительно опять наваливается то самое, тяжкое, необоримое, шокирующее. Оно так близко и я билась и металась, не в состоянии понять боюсь этого до смерти или хочу так, что жить не могу.
А Киан накрывает меня собой, заполняет так, что это почти нестерпимо, окончательно как-то, безвозвратно, отбирая любой выбор и право бояться, оставляя только желание хотеть неизбежного больше всего на свете. От первых его движений у меня будто все нервные окончания в теле вдруг собираются вокруг места вторжения, волосы, кажется, дыбом встают и неизбежное даже откатывает, испуганное чрезмерностью чужого проникновения. Испугавшись теперь, что лишусь, упущу это неизбежное, я вцепилась в плечи Киана, обвила его ногами, ловя, не отпуская.
— Что творишь… — болезненно-простуженно просипел мне на ухо Киан и закачало-подхватило-понесло.
И длилось-длилось, все не прекращалось и я уже точно знала, что не переживу. И не пережила, взорвалась и опустела, исчезла куда-то, только каким-то краешком сознания улавливая, как содрогался всем телом Киан, а потом целовал-целовал мое мокрое лицо и шептал.
— Все-все, Лав…Теперь все уже… Никуда… Все, Лав, назад никак…
33)
33)
Киан
— Ничего если я усну? — пробормотала Лав, пока я еще пытался отдышаться.
И, не дожидаясь моего ответа, тут же равномерно засопела. Я с трудом разлепил глаза, перед которыми вот только что полыхало, словил новый афтершок отгрохотавшего по мне мега-оргазма и глянул в безмятежное лицо мгновенно уснувшей девушки. Губы припухли, румянец возбуждения еще не отхлынул от белоснежной кожи, ресницы слиплись, не просохнув толком от недавних слез. И снова от паха до макушки прострелило тягуче-сладким отзвуком того, что только что между нами отбушевало. И как оно бушевало то! Бывало у меня частенько так, что в постели жара по-полной, но то, что было с Лав от прежнего веселья отличалось, как дешевый фейерверк от огненного шторма. Вообще ни разу и не веселье это было, все до смерти серьезно.
Глянул опять в лицо Лав и аж припекло, как захотелось поцеловать, разбудить, завести все по новой, но не стал трогать. Так
