Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис
Первое время он со страхом ждал мести Карима Две Стены, потерявшего сына – хотя сейчас, задним числом, Мардук начал понимать, о какой наводке шла речь, а также понимать и то, что бывший приятель и должник без особого трепета отправил его на заклание на черный алтарь. Только вот к чему тогда послал машину с людьми? Сомневался, или, как всегда, просто решил подстраховаться? И все равно журналисту было жаль его, и жаль так глупо погибшего молодого Захира, и грустно, и боязно... А если не мести Карима, то демона с золотыми крыльями, олимпийцев, особенно одного олимпийца. Наверняка Арес-Губитель передумает и решит уничтожить свидетеля. Однако капали дни, утекали воды желтой реки, дождь все так же частил за окном, и ничего не происходило.
Так было и этим вечером, до тех пор, пока отбросивший стилос и завалившийся на диван Мардук не услышал стук в дверь. Запахнув полы халата, он сунул ноги в домашние туфли и спустился вниз. Дверь была стеклянная, с частым свинцовым переплетом, но по ней сплошной пленкой стекал дождь, скрывая очертания предметов снаружи. Виден был только оранжевый размытый свет фонаря.
- Кто там? – крикнул журналист.
Ему никто не ответил, лишь постучались еще раз.
Мардуку очень не хотелось открывать. Хотелось подняться по узкой внутренней лестнице, вернуться в тепло своего кабинета, зажечь еще лампы – свет, больше света! Однако рука как будто сама нащупала и повернула холодную ручку замка. Дверь распахнул порыв напитанного влагой ветра. И на пороге…
Мардук, задохнувшись, шарахнулся внутрь.
На пороге стоял он. Бог-убийца.
Стоял и почему-то не входил, только смотрел глазами голодного волка.
Вернув самообладание и присмотревшись, Пьецух понял, что Арес выглядит как-то странно. Фигура его казалась полупрозрачной, ее как будто изрядно потрепало в эфирных штормах, а руки были сомкнуты, словно бог держал что-то в ладонях. Что-то небольшое, например, потухший уголек.
- Разрешишь мне войти, Мардук Пьецух? – спросил бог, и опять Мардуку показалось, что голос его звучит из невообразимого далека.
И еще. За порогом лил дождь. Но ни волосы, ни одежда бога не были мокрыми.
- А я могу не разрешить? – прокашлявшись, голосом, севшим от мгновенного ужаса, спросил журналист.
- Можешь.
- И ты не войдешь?
- Нет.
«Не разрешаю», - что было мочи возопила душа Мардука, однако сам он сделал шаг в сторону и сказал:
- Входи.
Когда они прошли в кабинет, бог опустился в кресло, так и не разомкнув сжатых рук. Мардуку начало казаться, что он прячет там нечто живое, маленького бойкого зверька.
Вид у бога войны был не очень. Исчезла победительная ухмылка, и взгляд волчьих глаз казался скорее не насмешливым, а угрюмым и отчаянным. И по тунике под левым нижним ребром расплывалось кровавое пятно. Сквозь фигуру олимпийца видны были находившиеся в комнате предметы – стол, камин, подсвечники, и проступало пламя свечей.
- Вид у тебя неважный, - сказал Мардук, опять усаживаясь на диван. - Хочешь вина?
Губы олимпийца скривились в улыбке.
- Нет, Мардук, не хочу я вина, и вряд ли ты сможешь им меня напоить.
- Чего же ты хочешь?
Арес свел брови к переносице. Ему как будто сложно было произнести то, что он хотел сказать, и неведомо как Мардук понял, что это будет просьба. Так оно примерно и оказалось, хотя просить бог-убийца совсем не умел.
- Я застрял в Иркалле, - сказал он. – И, чтобы вернуться в мир живых, мне надо, чтобы кто-то добровольно согласился занять мое место в царстве мертвых.
Мардук вылупил глаза. Так вот в чем дело. Перед ним был не олимпиец, а всего лишь его тень, бесплотная и беспомощная. Журналист хихикнул. Бог молча смотрел на него. Мардук чувствовал, как его пробирает нервный смех, кусал губы, пытаясь удержаться, но не мог. Арес приполз к нему с просьбой отдать жизнь за его, убийцы и душегуба, свободу. Реальность не знает таких развязок, только литература – и, тем не менее, вот он сидит здесь, сидит и не уходит, хотя ему должно быть уже все ясно.
- И ты просишь об этом меня? – борясь с неуместным хохотом, выдавил Мардук. – Ты. Просишь об этом. Меня?!
Опять эта холодная усмешка, словно и теперь, из глубин царства мертвых, олимпиец его презирал.
- Поверь, если бы я мог попросить кого-то еще, то не пришел бы к тебе, Мардук. Но сделка, которую я предлагаю, не так уж невыгодна. Что ждет тебя здесь? Еще десять, двадцать лет бессмысленной суеты, после чего ты безликой тенью сойдешь в Эреб. Но вступив туда вместо меня, вступишь в силе. Может, тебе там даже будут рады.
- Рады? – выдавил Мардук, неверяще глядя на бога.
Он все же абсолютно сумасшедший, этот Арес.
- Рад кто?
- Вроде тебе понравилась моя сестрица, - хмыкнул олимпиец. – Она сейчас там всем заправляет. Ставлю два обола, что подберет тебе теплое местечко рядом с собой.
- Ты ненормальный, - вслух сказал Мардук.
Бог пожал плечами, поднимаясь с кресла.
- Полагаю, это означает нет?
И тут Мардуком овладела нехорошая, подленькая радость. Он всегда презирал это чувство в других, с того самого дня, когда в первый – и в последний, как ему хотелось надеяться – раз ощутил его в себе. В той самой престижной эдуббе, когда вместе с одноклассниками травил парня, оказавшегося еще толще и беспомощней его. До прихода этого паренька, кажется, Аркадия, Мардук был самым бесправным в классе, но тут заводилы переключились, и тогда он – от радости, от облегчения – один-единственный раз поучаствовал в общей травле. В тот злополучный день Аркадия загнали в уборную и пару раз макнули башкой в дыру… Как же потом Пьецуху было противно и гадко, будто в срамную яму головой макнули его самого.
И вот сейчас Пьецух снова с ужасом ощутил
