Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис
Андрас кивнул. Эниалию оставалось только завидовать, потому что он был твердо уверен – ни одно живое существо не пожелает сойти в преисподнюю вместо него. Нелюбимый сын, брат, муж, изверг и душегуб, кому он вообще сдался? Кто хотел бы пожертвовать ради него жизнью, даже если это короткая жизнь смертного, не говоря о долгих, практически бесконечных летах бога или демона?
- Ни одного?
Андрас остановился и посмотрел на него этим новым, прозрачно-светлым взглядом.
- Я провожу вас до врат и поверну обратно, - хмуро ответил Арес. - Составлю компанию сестрице. Может, даже поволоку ее за косы на ложе, как ты предлагал, если совсем уж нечем будет заняться. И давай, шевели ногами, нам надо спуститься к реке.
Полудемон нахмурился, что-то обдумывая и все еще пощипывая струны своего инструмента.
- Постой. Оззи… Паук тебя отпустил. Значит, ты проявил к кому-то милосердие, верно?
- Был такой случай, да, - ухмыльнулся бог войны. – Сам не знаю, зачем.
- Не хочешь обратиться к нему?
Арес расхохотался. Да уж, мысль, с какой стороны ни глянь, блестящая – бог войны, олимпиец уговаривает смертного отправиться в Аид вместо него, лишь на том основании, что он не разделал этого смертного, как свинью.
- Андрас, ты вроде смышленый парень, но все же дурак. Не слышал поговорку – лучше быть последним нищим на земле, чем правителем в царстве Аида?
- А ты попробуй, - все так же негромко ответил Андрас. – Результат может тебя удивить.
Он тронулся с места, продолжая наигрывать мелодию, что-то новое, более резкое и рваное. Арес, сдержав желание оглянуться, пошел за ним. Впереди замаячил частокол белых скал, сиявших во мраке, как новообретенные глаза полудемона. За ними по светлой округлой гальке катил свои воды неглубокий поток. Из реки выступали такие же белые валуны. Можно было ступать по камням или идти по воде – в самом глубоком месте она, наверное, едва покрывала щиколотку.
«За рекой уже можете оборачиваться, - вспомнил Арес слова Афины. – Мертвые забывают, что они мертвы, и древние законы теряют силу. Вопрос лишь в том, что останется после того, как душа Иштар пересечет реку. Может быть, совсем мало».
Воитель тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и ловко запрыгал по камням следом за Андрасом. Сзади раздался тихий плеск. Душа Инанны шагнула в воду, потому что выступающие из реки валуны были ей, как и всем мертвецам, не видны.
Когда они пересекли поток и все же обернулись, тени не было видно. Нигде. Все так же поблескивала галька на дне, светились застывшие в танце скалы, и больше никого, ничего – ни звука, ни силуэта, ни шепота.
Арес уже открыл рот, чтобы заорать, позвать, сделать хоть что-нибудь, когда полудемон ткнул его кулаком в плечо и указал на то, что сидело на ближайшем к берегу с их стороны камне. Птица. Небольшая взъерошенная птичка, похожая на воробья. Птица чистила мокрые перышки, не обращая ни малейшего внимания на двоих уставившихся на нее мужчин.
- Думаешь, это она? – вполголоса спросил бог войны.
- Не вижу других вариантов.
Андрас осторожно приблизился к валуну, на котором охорашивалась птица, и протянул к ней руку.
- Осторожно, - шепнул Арес. – Не спугни!
Птица не испугалась. Блестя круглыми черными глазками, она оглядела протянутую ладонь, словно искала там угощение, потом нагло клюнула пальцы полудемона и отпрыгнула. Бог войны с трудом сдержал смех. Инанна даже в облике утратившей память птицы оставалась непокорной стервой.
- Попробуй ты, - тряся уязвленной рукой, прошипел Андрас.
Воитель подошел к облюбованному птахой камню, опустился на корточки. «Интересно, как мы будем ее тут ловить, если улетит», - подумал он и тоже протянул руку.
Птичка, прыгая по камню, приблизилась, окинула руку изучающим взглядом – насколько может быть изучающий взгляд у тощего воробья – и решительно перескочила на ладонь Ареса. Она была почти невесомой, но теплой. Перышки щекотали пальцы. Птица удобно устроилась у Ареса в руке, словно не собираясь никуда улетать.
- Так, - с расстановкой произнес Андрас. – Так. Похоже, тебе не судьба ублажать Афину на ложе, Эниалий, если мы собираемся доставить Иштар в мир живых.
***
…Ветер гнал над Тибром осеннюю листву. Мардук Пьецух не понимал, как попал из весны в осень, из Нью-Вавилона в Новый Рим, и вообще мало что понимал в своей теперешней жизни изгнанника. Нет, динарии у него водились. Здесь тоже нужны были бойкие стилосом журналисты, и найти подработку оказалось делом несложным. Спасибо классическому образованию и родителям, отдавшим чадо в престижную эдуббу – латынью он владел свободно. Однако все было не так... И Тибр – узкий, желтый, вонючий и вздувшийся от дождей поток, заключенный в гранитные берега – был не тем Тибром, и горбатые его мосты не теми мостами, и Форум – не тем Форумом, и Пантеон. И Колизей, в котором до сих пор проводились гладиаторские игры между наемными бойцами и заключенными, а также големами и искусственно созданными на потеху публики монстрами, вроде грифонов и мантикор, не развлекал и не радовал. И даже времена года совершили нелепый кульбит, ведь во всем мире была весна, ликующая молодая весна, и лишь по этим мощеным брусчаткой улицам непрерывно лупили дожди.
Мардук скучал по солнцу и жаре, по сутолоке и суете Нью-Вавилона, по запаху выпечки и специй, шафрану и кардамону, богатому, острому аромату зиры, по блеску солнца на маслянистых водах широкой неторопливой реки, чаду курилен и даже – невозможно поверить – по ежеутреннему хоралу в честь Князей Бездны. Он не находил себе места, хотя внешне оставался неподвижен и все больше сидел у окна, поглядывая на заросшую платанами набережную и попивая дурное фалернское.
Нынче вечером он засветил лампы и в который уж раз взялся за стилос. Ему не хотелось надиктовывать свою историю кристаллу памяти, в котором не было привычной сварливой души дяди Энлиля, а пергамент все стерпит. И, уже не в первый раз, после часа бесплодных усилий журналист скинул пергаменты и письменные принадлежности на пол в приступе раздражения. Он не мог завершить репортаж. Развязки не было. Он так и не узнал, что произошло с Астаротом/Астартой, как тут задействован пощадивший его бог-убийца, и к чему вообще все это было. Приключения закончились, когда Мардук, задыхаясь от скверного воздуха и отчаяния, замолотил кулаками в двери фургона, и ему
