Хочу остаться собой - Николай Александрович Воронков
Иванов посмотрел на меня как-то грустно и начал задавать уточняющие вопросы. Где, как, чего, почему, сколько и т. д. Но тут я был спокоен — не зря же полгода готовился, запоминая детали.
Мучили мы друг друга до самого вечера. Наконец Иванов закрыл книжечку с вопросами и очень грустно сказал:
— Для меня вывод первый — вы очень хорошо приготовились к разговору. Вывод второй — вы не говорите правду и не собираетесь этого делать. Учитывая важность этого дела и ваш отказ от сотрудничества со следствием, вынужден изменить вам меру пресечения.
Он нажал кнопочку, и в комнате сразу появилась парочка амбалов. Мне надели наручники, и в таком виде увели в подвал здания. Там оказалась небольшая тюрьма, и мне досталась одиночная камера. Ночью, лежа в постели и разглядывая потолок, попытался подвести итоги. Внимание я привлек, и даже слишком. Теперь от меня ждут правду о необычных способностях. И хоть немного поверят, только выбив признания из меня. Мне тоже говорить правду бесполезно, никто не поверит. Дяденьки, научите меня земной магии! Дурдом для любого безопасника, так что придётся продолжать игру. Они будут меня мучить, а я буду врать. Потом потихоньку сдамся. Нудятина, конечно, но делать нечего.
.
Следующее дни шли по плану. Иванов задавал вопросы, я добросовестно отвечал. Единственным развлечением было считать сколько раз Иванов задаёт одни и те же вопросы в разных вариациях. Когда счет перевалил за пять, стало откровенно скучно. Пришлось придумывать новое развлечение. Для начала стал рассматривать окружение «тройным зрением». В комнате не оказалось ничего интересного. Единственное новое — что Иванов оказался совсем не Ивановым. Корочки лежали у него в нагрудном кармане и читались легко. Затем проверил окружающие комнаты, посмотрел куда уходят кабеля от видеокамер. Как я и предполагал, через одну от нашей была комната, битком набитая всякой аппаратурой, и там сидело несколько дядей и очень внимательно следили за нашими разговорами. Но интерес очень быстро угас. На пятый день и Иванов задавал вопросы как бы по инерции, и в смотровой сидел только один человек, и перерывы стали значительно дольше. В один из таких перерывов Иванов ушел в смотровую и стал пить кофе на пару с наблюдателем. Меня это заело, и я ляпнул:
— Капитан, вы бы и мне приказали принести кофе, а то ведь некрасиво — сами пьёте, а обо мне не заботитесь!
Фраза, вроде, обычная, но бедный капитан чуть не подавился. С минуту они переглядывались с Ивановым, затем тот сделал чашку с кофе и принёс мне. Принимая кофе, я развеселился.
— Что, моя шутка понравилась капитану? — и, не сдержавшись, заржал.
Но Иванов моего веселья не разделял. Сидел с багровым лицом и сверлил взглядом.
— Как вы узнали звание и чем мы занимаемся?
— А чего тут узнавать? В организациях, подобной вашей, с меньшими званиями и не работают. Так что только капитану и могли доверить готовить кофе для полковника, а сейчас как раз время для чае — кофепития — я, правда, звание подглядел в документах, но не говорить же об этом.
— Линк, почему вы веселитесь? У вас ведь расстрельные статьи, а вы ведёте себя как в цирке.
— Вы мне опять не поверите, полковник, но в книжках пишут правду про чистосердечное признание. Когда я понял чем мне грозит вся эта история с золотом, я потерял покой и каждый день переживал в себе будущие допросы. А сейчас я признался, и мне сразу стало легче!
Но мои слова полковника не убедили. Он нажал кнопочку, и в комнату тут же вошли парочка очень больших дядей.
— Ребята, этот господин почему-то считает, что у нас тут очень весёлое место. Объясните ему реальное положение вещей.
Ребята намёк поняли правильно, и один из них, подойдя, поднял меня за шкирку и врезал. Больно-то как! Хорошо хоть я успел поставить мягкую защиту, при которой тело остается податливым, но сила воздействия удара уменьшается раз в десять. Только вот для некоторых точек сила не очень-то и важна, главное точность. Когда я смог встать с пола и снова усесться, полковник глядел на меня очень внимательно, но почти равнодушно.
— Ну как, продолжим разговор серьёзно?
Не отвечая, я обернулся назад. Мордоворот, который меня ударил, улыбался моему виду.
— Хочешь ещё повеселиться?
— Это я буду решать сам, а вот ты точно улыбаться уже не будешь — и немного подправил ему кое-что в челюсти.
Не успел усесться прямо, как мне опять прилетело. На этот раз я поднимался гораздо дольше. Иванов глядел очень внимательно, но почему-то за мою спину. Я невольно оглянулся. Мордоворот, которому я подправил челюсть, сидел в углу с мутными от боли глазами и, постанывая, прижимал руку к щеке. А что вы хотите — у него теперь от малейшего резкого движения будут зубы болеть. Бить он уж точно никого не будет, да и про секс придётся забыть. Я понимаю, это его работа, но не люблю когда улыбаются, причиняя боль другим. Быстренько вызвали врача, мордовороты ушли. Полковник снова смотрел на меня без улыбки и очень пристально.
— Линк, как вы это сделали?
— Чего сделал?
— Ну… — полковник замялся, подбирая слова — Вывели из строя охранника.
— А чего это чуть что, так Линк виноват? Я вообще валялся на полу после его удара. Всего-то и сделал, что пожелал всего хорошего.
— Вы и мне можете пожелать?
— Ну, если сильно доведёте. Только будет ли результат, ещё неизвестно.
— Да, разговора не получается — полковник устало махнул рукой, и меня увели.
Снова пара дней вынужденного безделья, пока медики разбирались с охранником. Затем меня вызвали на допрос не с утра, а днём. Иванов был мрачнее тучи.
— Линк, что вы сделали с ДВТ на машине? — без всяких здрасьте рявкнул он мне.
— А что я могу сделать с ДВТ, сидя у вас в камере? — сделал я удивлённый вид. Сделать-то я, конечно, сделал, сразу, как только перегнал машину к себе в мастерскую. Теперь это просто обычные звуковые колонки в необычном исполнении.
— Наши технари начали испытания машины и выяснили, что ДВТ не работают! Все характеристики в норме, все тесты проходят как и положено по описаниям, но летать машина отказывается. Ещё раз спрашиваю — что вы сделали с ДВТ?
— Полковник, вопрос не по адресу. Я всего лишь нашел эти шары на помойке,
