Калинов мост - Екатерина Пронина
Павла заглушила мотор и слезла с мотоцикла. Егор поставил внедорожник прямо на лужайке, громким гудком согнав с дороги одного из местных. Загорелый старик в растянутых тренировочных штанах, клетчатой рубашке и тапочках на босу ногу окинул взглядом приезжих. На автомобиль Егора он посмотрел с завистью, на мотоцикл Павлы – с неодобрением.
– К Петру Видящему, что ли? – спросил старик, сдвигая кепку на затылок. Длиннорукий, жилистый, с синими наколками на кулаках, он напоминал морячка Попая из мультфильма.
– Это еще кто? – Павла постучала одним сапогом о другой, стряхивая дорожную пыль. – Местный уголовный авторитет?
– Петр-угодник – святой наш. – Старичок перекрестился. – Был он безбожник и коммунист, но узрел видения в проклятой усадьбе, уверовал и стал Господне слово людям нести. К его мощам вереница паломников не иссякает. Мы ему и часовенку поставили в том году с Божьей помощью.
– У вас есть собственный пророк? Класс! – обрадовался Митенька. Он вывалился из внедорожника и потянулся, разминая затекшие в дороге мышцы.
– Вы, молодой человек, приходите завтра на проповедь, – сказал старичок, лучезарно улыбаясь. – Лицо у вас хорошее. Одухотворенное.
Юра не видел ничего любопытного ни в Митиной курносой физиономии, ни в местном святом. Сейчас в каждой деревне себе по пророку выдумывают.
– Так вы говорите, на усадьбе проклятие? – как бы невзначай спросил Егор. – Почему?
Он опустил на траву рюкзаки, которые они с Ингой выгружали из багажника, и обернулся к старику.
– А как иначе, если сам Петр Видящий запретил к ней приближаться! – Морячок Попай почесал небритый подбородок. – В войну там целый взвод фашистов сгинул. Говорят, в полночь слышно, как топают их сапожищи. Марш-марш-марш! А если в окошко выглянешь, видно блеск. Это их штыки сверкают.
Он оперся жилистыми руками об изгородь и лукаво улыбнулся.
– Потом много людей пропадало, когда здесь библиотека и детский клуб были, но только коммунисты запрещали об этом писать. Говорят, один пенсионер пришел, сел в кресло, открыл газету «Известия» и просидел до закрытия. А библиотекарша стала читальный зал закрывать, тронула его за плечо – и голова скатилась с плеч прямо на журнальный столик, а кровью забрызгала заголовок с цитатой Сталина! Библиотекаршу потом в психбольницу увезли.
– Бред какой-то, – поморщилась Павла.
Она поднялась на веранду, рухнула в одно из кресел и забросила на столик ноги в модных кожаных сапогах.
Юра вспомнил шаги в поместье, но решил промолчать. Ему не хотелось выставлять себя суеверным дураком перед новыми знакомыми. Особенно перед Ингой. Она со скучающим выражением лица накинула на одно плечо тяжелый рюкзак и зашагала по мощенной камнями дорожке. В свете солнца веснушки на ее шее и руках казались золотой пылью.
Взяв из машины вещи, Юра тоже пошел к дому. После угрюмого особняка Зарецких это место выглядело уютным и безопасным.
Внутри оказалась маленькая кухня с газовой плитой и большая комната с двумя диванами и старой советской тумбочкой, на которой стоял черно-белый телевизор с рогатой антенной, накрытый кружевной салфеткой. Угол украшало громоздкое антикварное трюмо, неуловимо похожее на то, что встретило охотников на призраков в особняке Зарецких, только целое и более новое. Тускло блестело пыльное зеркало.
В комнате было две двери: одна вела в спальню, за второй скрывался маленький чуланчик с садовым инструментом. Инга первым делом распахнула окна, чтобы прогнать застарелый, спертый воздух.
– Хорошо здесь! – сказала она, вдыхая полной грудью. – Курорт! Надо спросить местных, наверняка они продают свежее молоко, яйца, творог…
– Ага. Отель пять звезд! – крикнула с веранды Павла. – Запах навоза, насекомые, пьяницы и сумасшедшие кругом. Всю жизнь о таком мечтала!
– Ты всегда такая недовольная? – спросил Митенька, стоя в дверном проеме.
Он, как обычно, был весел. Полоса от веревки на худой шее наливалась кровью. Наверное, к вечеру проступит безобразный синяк, как у повешенного.
– А ты всегда такой надоедливый? – передразнила Павла.
Выглянув из окна, Юра увидел, что она подвязывает к столбикам веранды гамак. Сухие плети растений, словно штора, давали прохладную тень. Егор вошел в дом и поставил на пол у порога тяжелые пакеты, из которых выглядывали пачки макарон и риса. Потом сдернул с кровати плед и невозмутимо, будто так и было нужно, завесил антикварное трюмо в углу.
– Зеркало над раковиной не пропусти, – посоветовала Инга с тенью иронии в голосе.
Коротко кивнув, Егор отправился в ванную. Дверь осталась открытой, поэтому Юра настороженно проследил за ним взглядом. Тот достал из шкафчика полотенце и деловито повесил на зеркало. Когда он вернулся в комнату, Инга, криво улыбнувшись, показала ему большой палец.
– Я договорился насчет яиц и свежей зелени, – как ни в чем не бывало сообщил Егор.
Юра с тревогой смотрел на занавешенное трюмо. «Так делают, когда в доме покойник», – пульсировало у него в голове.
– Кто в какой комнате хочет жить? – Егор обвел взглядом их тесный домик. – Парни, уступим девушкам кровать?
– Лично я буду спать здесь, – крикнула с веранды Павла, забираясь в гамак. – Ненавижу с кем-то делить комнату.
– Ну и отлично, – мрачно сказала Инга.
Судя по ее тону, она была бы не против, если бы язвительную байкершу ночью унес медведь или хотя бы покусали волки. Но, к сожалению, диких зверей в Дачах не водилось.
Юра уже хотел сказать, что ему все равно, где спать, но тут увидел, как Митенька распаковывает свой рюкзак. На свет показались несколько нарисованных на дощечках икон и ветхая церковная книга с медной застежкой. Печальных черноглазых святых Митя бережно расставил на спинке дивана, а книгу положил возле подушки. Иконки были какие-то странные – не то старообрядческие, не то вообще языческие, с неправильными овалами нимбов и слишком детальными лицами. Юра редко бывал в церкви, разве что с бабушкой в детстве, но даже он понимал, что с изображениями на дощечках что-то не так.
– Я, конечно, знаю святые слова наизусть, – сказал Митя, как бы оправдываясь, – но молитвенник придает мне сил. Верю, что и сыскать покойницу Господь поможет!
Он похлопал ладонью по черной книге, разбухшей от времени. От его кривой ухмылки, грязных ногтей и уродливых, неправильных икон Юре стало зябко. Он понял, что ни за что не уснет, если на него будут пялиться незнакомые праведники, кое-как намалеванные на темных дощечках.
– Я на кухне лягу, ладно? – сказал Юра. – Там кушетка есть.
Он боялся, что Егор будет спорить. Ему, наверное, тоже не захочется
