Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

— Что там? — спросил я, кивнув на тарелки.

— Я заглянула, — прошептала она. — Мясо, овощи, что-то с картошкой. Твой Яков умеет готовить.

— Мой Яков умеет всё. — Я сел напротив.

Яков появился из кухни с кувшином воды и хлебной корзинкой, поставил между нами. Хлеб был свежим — тёплым, с хрустящей коркой, и от него шёл запах, от которого слюна набежала раньше, чем я успел взять кусок.

— Хлеб пекли сами? — спросил я.

— Разумеется, Роман Аристархович, — Яков кивнул коротко. — Закваска вашего батюшки. Я поддерживаю её уже одиннадцать лет.

Одиннадцать лет. Человек одиннадцать лет кормил закваску в пустом поместье, ожидая хозяина, которого не было. Его тёмный жилет, руки за спиной — о человеке, ждавшем хозяина. Когда-нибудь этот разговор у нас состоится. Длинный, честный разговор о моём отце, о поместье, обо всём, что Яков видел и знает. Когда-нибудь. Сейчас — ужин.

Яков исчез так же бесшумно, как появился.

Я снял крышку с тарелки: жареное мясо, нарезанное ровными кусками, с тёмной корочкой и розовым центром. Рядом — запечённые овощи: перец, кабачок, баклажан, с тем золотистым блеском, который даёт оливковое масло на высокой температуре. Картошка с розмарином — крупная, разрезанная на половинки, с хрустящей коркой и мягким нутром. Запах ударил мне в нос так, что желудок сжался болезненно.

Мы ели. Первые минуты — молча, сосредоточенно, с тем аппетитом, который приходит после физической нагрузки. Мясо было мягким, сочным, с привкусом чеснока и тимьяна, и каждый кусок таял на языке, и я понимал, что Яков готовил это мясо для меня ещё до того, как я вернулся, с той же уверенностью, с которой он поддерживал закваску, стелил постель и складывал полотенца и поддерживал чистоту, я ощущал уют, как будто не было многолетнего перерыва и одиночества дома. Картошка рассыпалась, розмарин давал горьковатую свежесть. Хлеб с хрустящей коркой впитывал мясной сок, и от этого простого действия — макнуть хлеб в подливу, откусить, пожевать — тело расслабилось окончательно, как будто последний замок щёлкнул и всё напряжение этого дня вытекло через ступни в каменный пол.

Катя ела аккуратно, маленькими кусками, но быстро, и по тому, как она жевала — с закрытыми глазами, чуть покачивая головой — я понимал: голодная. Приехала, ждала час в плаще, потом мы, потом душ — столько времени на одном адреналине. Организм требовал калорий, и он их получал.

— Вкусно, — Катя подняла глаза. — Серьёзно, Ром. Где ты нашёл этого Якова?

— Он шёл в комплекте с поместьем.

— Хороший комплект. Поместье, управляющий и магический светильник. Что ещё входит?

— Три гостевые, каменные стены и кровать, на которой можно уложить роту. Плюс закваска для хлеба, которой одиннадцать лет.

— Закваска, — Катя покачала головой. — Рыцарь, ты серьёзно только сегодня сюда переехал?

— Сегодня. Первый день.

— Первый день, — повторила она, и что-то в её голосе изменилось. Мягкость ушла, уступив чему-то другому, и зелёные глаза, которые минуту назад улыбались над тарелкой, стали серьёзнее.

Я отломил кусок хлеба. Макнул в подливу. Жевал, смотрел на неё. Профайлерская привычка — когда человек меняет тональность, ты замечаешь раньше, чем он сам понимает, что сменил. Катя сейчас собиралась с мыслями. Я видел по пальцам — они перестали двигаться, замерли на салфетке, и по тому, как она вдохнула — глубоко, с задержкой на верхней точке — я понял: разговор, к которому она готовилась, был основной причиной её визита. Чулки и плащ — дополнение. Красивое, сногсшибательное дополнение, но дополнение.

Она доела. Отложила вилку. Вытерла губы салфеткой — тем аккуратным движением, которое я видел у баронесс на приёмах, когда они хотели выглядеть собранными. Сложила руки на столе, симметрично, пальцы переплетены.

Я допил воду. Отодвинул тарелку. Свечи между нами горели ровно, пламя чуть покачивалось от сквозняка из коридора, и тени на стенах двигались, медленно, как живые.

Тишина. Та, которая бывает перед важными словами.

— Ром, — сказала Катя, и голос изменился окончательно. Стал ровнее, собраннее, с тем деловым тоном, который я слышал у неё в детейлинг-центре, когда она говорила о бизнесе отца. — Нам нужно будет с тобой серьёзно поговорить.

Я посмотрел на неё. Зелёные глаза, которые пять минут назад улыбались мне, теперь смотрели иначе — прямо, с весом во взгляде, от которого спина выпрямляется сама. За этими глазами была дочь Иосифа Каца, одного из богатейших баронов в Подмосковье, и эта дочь сидела передо мной в халате, с мокрыми волосами и веснушками, и собиралась сказать что-то, от чего весь этот вечер — плащ, стол, кресло, ужин — мог оказаться прелюдией к чему-то совсем другому.

— Ты предпочитаешь сначала доесть, а потом поговорить? — спросила она. — Или сначала разговор?

Я откинулся на стуле. Посмотрел в потолок. Посмотрел на свечи. Посмотрел на Катю.

Событий за сегодня хватило бы на пять томов какого-нибудь попаданца, из тех историй, что я читал в прошлой жизни, где автор растягивает один поход в магазин на три главы. Моему автору — если он существует — стоило бы поучиться у них экономии. Один день. Один бесконечный четверг, который отказывался заканчиваться.

— Интересно, — сказал я, — этот день когда-нибудь закончится без серьёзных решений и вопросов?

Катя улыбнулась. Короткой улыбкой, от которой стало понятно: она задавала этот вопрос себе, пока сидела час в кабинете, ожидая меня. И ответ, который она нашла, ей самой давался трудно.

— Я бы тоже хотела, чтобы это подождало до утра, — сказала она. — Правда. Я бы хотела лечь с тобой в эту кровать наверху и проснуться утром и поговорить за завтраком. Но это… это такое, что лучше сказать сейчас. Пока мы одни. Пока тихо. Пока ты сытый и в хорошем настроении.

Она прикусила внутреннюю сторону щеки — жест, который выдавал в ней то, что слова прятали. Я видел его раньше, в детейлинг-центре, когда она говорила о матери, об отце, о наследстве. Это был жест страха. Катя боялась. Этот разговор — именно он, конкретный, тот, который она собиралась начать — пугал её.

Это было серьёзно. Тяжелее, чем чулки, серьёзнее, чем сумка с вещами, серьёзнее, чем «я останусь у тебя».

Пламя свечей качнулось. За окном, в темноте сада, Тимошка хрюкнул — глухо, далеко, и звук растворился в тишине. Часы на телефоне показывали 23:12. Четверг отказывался заканчиваться.

— Ладно, — сказал я. — Говори.

Катя открыла рот.

И в этот момент в кармане халата завибрировал телефон.

Nota bene

Книга предоставлена