Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович
Она знала, чем это закончилось. Не нужно быть профайлером, чтобы понять: Катя поехала к нему, и они провели ночь вместе, и утром она проснулась в его кровати, и пила его кофе из его кружки. Из её кружки. Из той самой, с надписью.
Ксюша сжала зубы. Челюсть заныла.
Демид довёз её до дома. До новой квартиры — двухкомнатной, на четвёртом этаже, с видом на парк, за двадцать две тысячи в месяц. Смешные деньги для Серпухова, где за однушку в панельке просили пятнадцать. Ксюша нашла объявление три недели назад — оно появилось на сайте утром, а к обеду она уже подписывала договор с хозяином, пожилым мужчиной в очках, который почему-то не торговался, не спрашивал про работу, не требовал залог в три месяца. Подписал, отдал ключи, пожелал удачи. Квартира — как картинка из журнала: свежий ремонт, ламинат, белые стены. Кухня обставлена техникой — кофемашина, посудомойка, варочная панель, микроволновка. В гостиной — телевизор на полстены. В спальне — кровать размером с палубу авианосца, широкая, с ортопедическим матрасом, на котором Ксюша спала так, как не спала никогда в жизни.
Она понимала, что так не бывает. Двухкомнатная квартира с ремонтом и мебелью за двадцать две тысячи — это либо ошибка, либо подарок, либо ловушка. Но ошибок таких не бывает, подарки ей никто не делал, а про ловушку думать не хотелось. Квартира была удобной, чистой, тёплой. Ксюша решила, что ей повезло, и запретила себе копать дальше.
(Демид, который стоял за объявлением, за хозяином в очках и за ценой, которая была ниже рыночной втрое, — об этом она не знала. Пока не знала.)
Вчера он довёз её до подъезда. Остановил машину, заглушил двигатель. Повернулся к ней — спокойно, с той сногшибательной улыбкой, которую носил как маску и которую Ксюша научилась различать: есть улыбка-для-всех, есть улыбка-для-неё, и разница между ними — в глазах. Глаза у Демида оставались холодными всегда, но для неё в них иногда мелькало что-то тёплое. Или ей так казалось. Или она хотела, чтобы казалось.
— Может, поднимусь? — спросил он. — На чай.
Ксюша посмотрела на него. Демид. Красивый, уверенный, с деньгами, со связями, с машиной, в которой пахло кожей и дорогим одеколоном. Он ухаживал красиво — цветы, ресторан, подарки (тот букет, который он принёс вчера, был втрое больше Роминого, и от этого Ксюше хотелось одновременно смеяться и плакать). Он говорил правильные вещи в правильные моменты. Он был идеальным вариантом.
И Ксюша прекрасно понимала, чем заканчивается чай в полночь.
— Нет, — сказала она. — Спасибо. Я устала.
Демид кивнул. Не обиделся — или сделал вид. Дождался, пока она зайдёт в подъезд, посигналил и уехал.
Ксюша поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь, вошла в пустую квартиру, которая встретила её тишиной и запахом нового ламината. Скинула туфли — ноги гудели от каблуков, — бросила сумку на пуфик в прихожей, прошла на кухню. Включила кофемашину — та заурчала, засветилась синим, — и пока варился кофе, Ксюша стояла у окна и смотрела на ночной город.
Где-то там, в Роминой однушке, Катя Кац снимала тёмно-зелёное платье. Ксюша закрыла глаза и одёрнула себя. Хватит.
Она легла в огромную кровать, укуталась в одеяло, закрыла глаза — и уснула через час. Или полтора. Потому что мозг отказывался выключаться и подкидывал картинки, от которых хотелось швырнуть подушку в стену.
Сейчас она сидела в офисе и перебирала бумаги. Входящие — три письма из канцелярии, два запроса от клиентов, счёт за аренду. Исходящие — ничего, потому что Рома не оставил инструкций. Он вообще вчера ушёл из ресторана и ни слова ей не написал. Ни «доброй ночи». Ни «завтра в офисе к десяти». Ни даже «спасибо за вечер», хотя какое спасибо — он провёл вечер с Катей, а она — с Демидом, и оба делали вид, что это нормально.
Ксюша откинулась на стуле, посмотрела в потолок.
Катя Кац. Дочь барона. Деньги, связи, влияние, отец — фигура, с которой считается весь Серпухов и половина Подольска. Катя — красивая. Ксюша это признавала, хотя признавать было больно, как прикусить язык: мелочь, но кровь идёт. Ксюша всегда считала себя красивой — зеркало не врало, мужчины оборачивались, Демид таскал букеты. Она знала свои козыри: фигура, лицо, глаза, умение одеться так, чтобы перетянуть внимание на себя. Но Катя — Катя играла в другой лиге. У Кати были деньги на косметологов, на стилистов, на одежду, которая стоит больше, чем Ксюшина месячная зарплата. У Кати была та спокойная уверенность обеспеченной девушки, которая знает, что мир — её, и не торопится это доказывать. Ксюша доказывала каждый день. Каждой фразой, каждым жестом, каждой поддёвкой. Потому что если перестать доказывать — станешь невидимой.
А невидимой она быть не хотела.
Ксюша взяла со стола чашку, пошла к чайнику. Налила воду, включила. Пока чайник грелся, она стояла и думала.
Она проигрывала. Проигрывала Кате — по всем фронтам: по ресурсам, по статусу, по тому, как Рома смотрел на неё вчера за ужином (Ксюша видела этот взгляд через весь зал, и он был — мягким, открытым, с тем выражением, которое она ни разу не видела направленным на себя). Ксюша могла поддевать, провоцировать, держать марку, работать лучше всех и быть рядом двадцать четыре часа в сутки — и всё равно проигрывала девушке, которая пришла, сказала «ты мне нравишься» и забрала то, что Ксюша считала своим.
Чайник щёлкнул. Ксюша налила кипяток в чашку, бросила пакетик чая. Руки дрожали. Она это заметила и разозлилась — на руки, на себя, на Катю, на Рому, на этот офис, в котором до сих пор пахло его кофе и его присутствием.
Она вернулась за стол, открыла папку с документами. Буквы расплывались перед глазами.
Ладно. Ладно. Работа. Бумаги. Дела. Она — помощница. Правая рука. Она здесь, потому что умеет делать то, что нужно: организовывать, считать, спорить, держать быт. Она нужна. Она незаменима. И пока она незаменима — она рядом. А рядом — это уже что-то. Это больше, чем ничего.
Ксюша отпила чай. Горячий, горький, без сахара — она забыла положить. Поморщилась, но пить продолжила.
Телефон завибрировал. Сообщение от Демида.
«Доброе утро, красивая. Как спалось?»
Ксюша посмотрела на экран. Потом — на Ромин стол.
