Кухарка для дракона - Ада Нэрис
Но «кухарка»… Это слово было якорем. Оно было реальным, осязаемым, своим. Оно не требовало ни покровительства, ни связей, ни красивого лица. Только умения. А умение у неё было. Его у неё не могли отнять. Его не мог испортить ни один Веридан на свете.
Она глубоко, до самого дна лёгких, вдохнула ночной воздух. Холодный, колючий, он обжёг грудь, но прочистил голову. Чувство беспомощного отчаяния, ледяной ком, сжимавший сердце, вдруг дал трещину. Сквозь него пробилось что-то другое. Не надежда — ещё нет. Слишком рано для надежды. Это был вызов. Глухой, растущий из самых глубин её существа ропот: «А куда хуже-то?»
Её уже вышвырнули со дна привычного мира. Она уже стояла на голой, холодной земле, лишённая всего. У неё не было ни крыши, ни работы, ни уважения, ни будущего здесь. Она уже потеряла максимум из того, чего могла бояться в этом городе. Страх никуда не делся, он сидел холодным червячком под ребром, но теперь у него появился странный спутник — азарт. Почти дерзкое любопытство. Что там, за горами, в этом замке с громким именем? Какая опасность может скрываться за словом «оплата достойная»? Смерть? Ну что ж, смерть от клыков сказочного зверя казалась ей сейчас честнее и даже благороднее, чем медленное угасание в нищете и забвении на окраине города, под присмотром страха и сплетен.
Её рука, лежавшая на объявлении, медленно сжалась в кулак. Не резко, а с твёрдой, нарастающей силой. Она впилась пальцами в края пергамента, почувствовала, как он сопротивляется, как гвоздь удерживает его на месте. Она дёрнула. Раз — не поддалось. Второй раз, с большей силой, отчаянно, будто выдёргивая из доски не просто бумагу, а свою новую судьбу.
Раздался короткий, сухой звук — пергамент оторвался, оставив на доске лишь чёрный шип, торчащий в пустоте.
Элла разжала ладонь. Скомканный лист лежал у неё в руке. Он был тёплым от её прикосновения. Она бережно разгладила его, сложила вдвое, потом ещё раз, и спрятала в самый безопасный карман своей одежды, рядом с тряпицей, в которой были её сбережения.
Она подняла голову и посмотрела на дорогу, уходящую из города в сторону тёмных, безликих силуэтов далёких гор. Её лицо, освещённое тусклым светом из окон таверны, было незнакомо ей самой. На нём не было ни следов слёз, ни гримасы уныния или страха. Щёки всё ещё горели от недавнего унижения, но в глазах, широко открытых и смотревших в темноту, горел новый огонь. Не жар ярости и не холод отчаяния, а ровное, упрямое, почти дерзкое пламя решимости.
Она крепче перехватила узелок, поправила накидку на плечах и сделала первый шаг. Не к воротам постоялого двора, ведущим обратно в городские трущобы, а в противоположную сторону — к окраине, к темноте, к дороге, ведущей в неизвестность. Её шаг был не быстрым, но твёрдым. Каждый следующий звук её подошв, отдававшийся в ночной тишине, был гвоздём, вбиваемым в крышку гроба её прошлой жизни.
Путь был решён. И он вёл в горы. К замку Скайлгард. К опасности. К новому очагу.
Глава 2
Когда последние хижины городской окраины остались позади, словно кора с гнилого дерева, и под ногами вместо твёрдой, утоптанной тысячами ног мостовой зашуршала проселочная дорога, покрытая пылью и острым щебнем, Элла впервые за всю ночь почувствовала себя по-настоящему одинокой. Одиночество в городе, среди людей, было другим — оно жгло обидой, звенящей несправедливостью, жаром изгнания. Здесь, на этой пустынной дороге, уходящей в никуда между бескрайних полей, одиночество стало физическим. Оно было холодным, влажным и беззвучным, как предрассветный туман, стелющийся по низинам.
С каждым шагом мир, который она знала, отступал, растворялся. Исчезали запахи: спертый воздух узких улиц, смешанный с дымом, навозом и паром от прачечных. Пропал и постоянный гул человеческой жизни — грохот телег, крики разносчиков, ссоры за стенами, сливающиеся в один непрерывный шумовой фон. Теперь её окружала оглушительная тишина, нарушаемая лишь шелестом высокой, побуревшей от осени травы да редким, печальным криком пролетающей вороны. Воздух стал другим — чистым, резким, пахнущим влажной землёй, прелой листвой и чем-то далёким, горьким, может быть, хвоей.
Пейзаж менялся, будто подчиняясь какому-то безжалостному закону. Ровные, разделённые изгородями поля сменились холмистыми лугами, поросшими одинокими, корявыми деревьями, чьи ветви были изломаны ветрами в причудливые, почти зловещие формы. Потом начался лес — сначала редкий, светлый, а потом всё более густой и мрачный. Дорога сузилась до тропы, солнце пробивалось сквозь густой полог листвы редкими, косыми лучами, не согревающими, а лишь подчёркивающими холодную сырость, царящую у подножия вековых стволов. Каждый треск ветки под собственной ногой заставлял её вздрагивать. Каждый шорох в кустах замирало сердце. Она не знала, чего бояться конкретно — разбойников, диких зверей, лесных духов из детских сказок? Незнание делало страх всеобъемлющим, разлитым в самом воздухе, который она вдыхала.
К вечеру силы начали покидать её. Ноги, привыкшие к твёрдому каменному полу кухни, но не к долгим переходам, ныли и горели. Плечо, на котором висел узелок, онемело от тяжести. Она нашла более-менее сухое место под огромным дубом, прислонилась спиной к шершавой коре и, сжавшись в комок, попыталась уснуть. Сон был тревожным и рваным. Её будил каждый ночной звук: уханье совы, похожее на чей-то зловещий вопрос; далёкий, протяжный вой, от которого кровь стыла в жилах; шелест, будто что-то большое и неторопливое пробиралось в темноте совсем рядом. Она проводила ночь в странном промежуточном состоянии — не бодрствуя и не спя, а застыв в ожидании нападения, которого так и не последовало. И это ожидание было хуже любой конкретной угрозы.
Утро пришло серое, промозглое, окутанное молочным туманом, скрывающим верхушки деревьев. Элла встала, ощущая каждую мышцу, каждую кость. Она съела последний кусок чёрствого хлеба, бережно сохранённый с прошлого вечера, и запила его водой из ручья, вода в котором была ледяной и имела металлический привкус камня.
И когда туман начал медленно рассеиваться, подгоняемый слабым ветерком, перед ней открылся вид, от которого дыхание перехватило и забылись все усталость и страх.
Горы.
Они возникли не постепенно, а сразу, будто гигантская, нерукотворная стена, воздвигнутая на краю мира.
