Кухарка для дракона - Ада Нэрис
Сердце Эллы бешено заколотилось. Мысли, до этого кружившиеся вокруг страха ночи и физической усталости, теперь обрели чёткую, пугающую форму. «Зачем? — шептал внутренний голос. — Что ты ищешь в этом краю камня и льда? Поверни назад. Сейчас же. В городе всегда найдётся какая-нибудь работа. Стирка впроголодь, чистка отхожих мест… Всё лучше, чем идти туда, на верную погибель».
Ноги её замедлили шаг, почти остановились. Она обернулась, глядя на путь, которым пришла. Там, в дымке, лежала долина, а за ней — город. Место её падения, её позора, но и её привычного мира, где всё было хоть и жестоко, но понятно. Тянуло назад. Силой, почти физической, как верёвка, привязанная к талии.
Но потом её рука инстинктивно потянулась к карману, где лежало жёсткое, сложенное вчетверо объявление. «Кухарка и экономка». Эти слова были маяком в этом море страха. Единственной соломинкой, за которую она могла ухватиться. Вернуться — означало признать окончательное поражение. Оказаться на самом дне, ниже которого уже нет ничего. А идти вперёд… Идти вперёд было безумием. Но в этом безумии была хоть капля гордости. Хоть тень выбора.
Стиснув зубы, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, но больше от внутренней борьбы, чем от холода, она развернулась и сделала шаг. Потом ещё один. И ещё. Не глядя больше назад.
Тропа пошла вверх, становясь круче, превращаясь в каменистую тропинку, петляющую между валунов, покрытых скользким мхом. Воздух стал ещё холоднее и разреженнее, дышать было тяжело. И вот, когда она уже думала, что не сможет сделать ни шагу больше, за очередным крутым поворотом её взору открылось… ЭТО.
Замок Скайлгард.
Он не был похож на красивые, устремлённые в небо замки с зубчатыми стенами и развевающимися флагами, которые иногда изображали на гравюрах. Нет. Он выглядел так, будто сама гора, уставшая от своей вечной неподвижности, решила вытолкнуть из своего бока чёрный, кривой клык. Это было нагромождение тёмного, почти чёрного камня, сросшегося со скалой, часть её, но при этом явно созданное разумной волей. Башни были несимметричны, стены неровны, будто их строили не архитекторы, а какие-то древние гиганты, слепившие дом из того, что было под рукой. Ни одного ровного ряда кладки, ни одного украшения. Только мощь. Голая, безжалостная, первобытная мощь, бросающая вызов и ветрам, и времени.
Окна, узкие, как бойницы, казались слепыми. Ни в одном из них не мерцал огонёк свечи или камина. Ни дыма из трубы, ни движения у огромных, обитых чёрным металлом ворот, которые казались наглухо запертыми на тысячу лет. Место выглядело не просто заброшенным — оно выглядело мёртвым. Или спящим таким сном, из которого не просыпаются.
Но странное дело — чем дольше Элла смотрела на это мрачное сооружение, тем сильнее становилось у неё ощущение, что это не она смотрит на замок. А замок смотрит на неё. Что из этих тёмных, слепых окон за ней наблюдают. Невозмутимо, безразлично, как камень наблюдает за ползущей по нему букашкой. Чувство было не из приятных. Оно заставляло кожу покрываться мурашками, а спину — инстинктивно выпрямляться.
Ничего гостеприимного, ничего уютного, ничего человеческого не было в этом месте. Это была не обитель, не дом. Это была крепость. Неприступная, холодная и, как казалось, совершенно не нуждающаяся ни в ком из внешнего мира. Особенно в какой-то выгнанной кухарке с дорожным узелком.
И стоя перед этими воротами, под взглядом невидимых глаз скалы, Элла впервые за всю дорогу осознала всю глубину пропасти, через которую она собиралась перепрыгнуть. Она променяла понятную, земную опасность в лице злого дворянина на нечто совершенно непостижимое. На неизвестность, облечённую в камень и молчание. Страх сжал её горло ледяной рукой. Но отступать было уже поздно. Позади остался только длинный, трудный путь вниз, ведущий в нищету и забвение.
Она глубоко, с усилием вдохнула колючий горный воздух, подняла руку и, преодолевая тяжесть, будто налитую свинцом, постучала в массивную, холодную поверхность чёрных ворот. Звук удара был глухим, коротким, безнадёжным, будто его поглотила сама гора.
Удар её костяшек о чёрный металл прозвучал не как призыв, а как крошечный, жалкий щелчок, который тут же растворился в огромном, безразличном молчании горы. Элла замерла, прислушиваясь. Внутри не было слышно ни шагов, ни оклика, ни скрипа засовов. Казалось, её стук не долетел, поглощённый толщей камня. В её груди снова забился тот самый страх, холодный и скользкий, подсказывающий развернуться и бежать, пока не поздно.
Но бежать было некуда. И отступать перед запертой дверью после всего пройденного пути — значило признать своё поражение окончательным, превратиться в пустое место даже в собственных глазах. Она стиснула зубы, и, собрав всю свою волю, стукнула снова. Сильнее. Твёрже. Как стучат в дверь хозяева своей судьбы, а не нищие попрошайки.
И произошло нечто невозможное.
Дверь — не створка, а целая массивная, кованая плита в полстены высотой — подалась. Не с привычным скрипом железа по камню, не с грохотом отодвигаемых тяжёлых засовов. Она просто отъехала в сторону. Совершенно бесшумно. Плавно. Как будто она весила не больше листа пергамента. Перед Эллой открылся проём в кромешную, густую тьму. Оттуда пахнуло воздухом, непохожим ни на что: старый камень, холодная пыль, высушенные временем травы и… что-то ещё. Слабое, едва уловимое, напоминающее запах, который остаётся в воздухе после далёкой, чистой грозы, — запах озона, или раскалённого металла, остывающего под дождём.
Она заколебалась на пороге. Чёрная пустота за дверью казалась материальной, вязкой, словно её можно было потрогать рукой. Каждый инстинкт кричал, чтобы она не делала этого шага. Но позади была только пустая дорога, ведущая вниз, к её прошлому, которое больше не существовало.
Элла переступила порог.
Тьма не была абсолютной. Её глаза, привыкшие к дневному свету, постепенно начали различать очертания. Она оказалась в просторнейшем зале, чей потолок терялся где-то в вышине, в полном мраке. Стены, сложенные из того же тёмного, шершавого камня, что и снаружи, были голыми. Ни гобеленов, ни оружия на стенах, ни росписей. Пол под ногами был выложен огромными, отполированными временем и шагами каменными плитами, холодными даже сквозь подошвы её стоптанных башмаков. Воздух стоял неподвижный, почти мёртвый, но в нём не было
