Кухарка для дракона - Ада Нэрис
Его лицо было нечеловеческим. Обычная краснота, вызванная жаром и хлопотами, сменилась мертвенной, землистой бледностью. Только кончик носа и скулы горели багровыми пятнами. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, обычно бойкие и расчётливые, были полы страхом. Чистым, животным, паническим страхом, от которого зрачки расширились, превратившись в чёрные бездны. Его губы, толстые и влажные, дрожали, не в силах сомкнуться. И трясло его всего — от массивных плеч до коротких, толстых пальцев, всё ещё впившихся в её плечо.
Он не сказал ни слова. Он просто силой, грубо развернул её и толкнул в сторону узкой, тёмной двери, ведущей в подсобку и его каморку. Элла, не сопротивляясь, шагнула в темноту. За ними захлопнулась ещё одна дверь, отрезавшая их от зала, от любопытных и сочувствующих взглядов. В крошечном помещении, пропахшем старым сыром, квашеной капустой и пылью, пахло теперь ещё и страхом. Он висел в воздухе, густой и удушливый.
Боргар отпустил её и зашагал по тесному пространству, как зверь в клетке. Его дыхание было хриплым, прерывистым.
— Ты видела? — вырвалось у него наконец, и голос его был не криком, а сдавленным, хриплым шёпотом, полным такой безысходной ужасти, что по спине Эллы пробежали мурашки. — Ты видела, на кого ты… Ты знаешь, КТО ЭТО?!
Он не ждал ответа. Он обернулся к ней, и его лицо, искажённое гримасой отчаяния, оказалось в сантиметре от её.
— Его отец! — просипел он, и брызги слюны полетели из его рта. — Его отец — казначей самого графа! У него в руках все деньги, все нити, все долги округа! Он может одним росчерком пера, ЭЛЛА, одним росчерком пера!.. — Боргар схватился за голову, как будто пытаясь удержать её от взрыва. — Он разорит меня! Понимаешь? Не оштрафует. Не припугнет. РАЗОРИТ! Он наложит такие поборы, такие пошлины, такие «недоимки», что у меня не останется ни монеты! Он настроит против меня всех поставщиков! Он найдет к чему придраться в каждой бочке, в каждой мерке зерна!
Он сделал шаг к ней, и его объёмная тень поглотила её всю.
— А потом… — его голос сорвался в самый настоящий, хриплый шёпот, полный леденящего душу ужаса, — потом… он может просто поджечь. Ночью. Случайно. От непотушенной свечи. Или от неисправной печи. И всё! «Три гнома» вспыхнут, как лучинка! И мы все… мы все сгорим заживо, как крысы в норке! И никто, ты слышишь, НИКТО даже не посмотрит в эту сторону! Потому что это будет «несчастный случай»! Несчастный случай с дерзкой харчевней, где обидели молодого лорда!
Элла открыла рот. Внутри неё кипело. Она хотела сказать, что защищала не себя, а честь этого дома. Что нельзя допускать такого надругательства под своей крышей. Что если позволять топтать одних, то скоро начнут топтать всех, включая его, Боргара. Что есть вещи дороже денег и безопасности, купленной ценой унижения.
— Боргар, я… — начала она, но он отрезал её резким, отчаянным взмахом руки.
— Молчи! — закричал он, и в его крике не было силы, только слабость и паника. — Никаких «я»! Никаких «но»! Ты думаешь о чести? О какой чести ты говоришь? Честь — это когда ты жив! Когда у тебя есть крыша над головой и тёплый ужин в животе! Честь — это когда ты не боишься, что тебя ночью вытащат из постели и бросят в канаву с перерезанным горлом! Ты не защитила честь, ты подписала нам всем смертный приговор!
Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он смотрел на неё, но не видел её — человека, который десять лет верой и правдой работал на него, превратил его кухню из грязной дыры в место, куда люди шли ради хорошей еды. Он видел только проблему. Угрозу. Заложника, которого нужно было немедленно выдать, чтобы спасти свою шкуру.
И в его глазах, помимо страха, Элла увидела нечто худшее. Не ненависть. Не злобу. А… расчётливую, трусливую решимость. Решение было принято.
Он выпрямился, пытаясь собрать остатки своего достоинства, но получалось лишь жалкое подобие.
— У тебя полчаса, — произнёс он, и голос его стал вдруг плоским, безжизненным, как у судьи, зачитывающего приговор. — Ровно полчаса, чтобы собрать свои пожитки. Всё, что твоё. И чтобы духу твоего здесь не было. Ни в зале. Ни на кухне. Ни во дворе.
Элла почувствовала, как почва уходит из-под ног. Не в переносном, а в буквальном смысле — ноги стали ватными.
— Моя зарплата… — успела она выдохнуть. За месяц. Деньги, на которые она рассчитывала снять угол, пережить зиму.
Боргар фыркнул, и в этом звуке была вся его низость.
— Какая зарплата? — сказал он с притворным недоумением. — Из-за тебя разбит дорогой графин. Испорчен и выгнан самый важный клиент. Нанесён непоправимый ущерб репутации заведения. Твой месячный заработок даже близко не покроет убытков. Считай, что ты ещё и должна мне осталась. Я великодушен — я просто спишу долг. Убирайся.
В этот миг всё внутри Эллы замерло. Кипение, возмущение, даже боль — всё схлопнулось, сжалось в крошечную, невероятно тяжёлую и холодную точку где-то в глубине груди. Она смотрела на этого человека, на его трясущиеся от страха руки, на его жадные, полные паники глаза. Она пыталась найти в них хоть каплю благодарности, хоть искру сожаления, хоть тень того уважения, которое, как она думала, она заслужила.
Там ничего не было. Только страх за себя. И готовность выбросить её, как отработанный материал, чтобы этот страх утолить.
Все слова умерли у неё на губах. Протестовать? Упираться? Умолять? Перед этим? Это было бы так же бессмысленно, как спорить с дождём, чтобы он не мочил. Перед ней был не хозяин, не человек — а инстинкт самосохранения в человеческом облике. И этот инстинкт был слеп, глух и беспощаден.
Медленно, с каменным лицом, Элла подняла руки к затылку. Её пальцы, ещё минуту назад такие твёрдые и уверенные, теперь двигались механически, чуть дрожа. Она развязала узлы своего фартука — того самого, толстого, холщового, пропахшего дымом и травами, её второй кожи, её доспехов. Она стянула его через голову.
Ткань, ещё хранившая тепло её тела и запах кухни, повисла в её руках безжизненным грузом. Она посмотрела на него. На пятна от бульона и ягод,
