Перерождение - Дмитрий Александрович Билик
Зато я обнаружил Гришу, который крался по одной из многочисленных галерей со своим (уже, наверное, действительно своим) чемоданом с самым зловещим видом. Завидев меня, он аж впал в ступор, силясь что-то сказать, но так и стоял, тщетно открывая и закрывая рот в попытке извлечь хоть какой-то звук. Что еще больше напрягло — это состояние беса. А надо отметить, что он был… трезвый. Вот меня подобные совпадение чрезвычайно напрягают.
— Доброго дня, Григорий Евпатьевич, куда путь держите? — поинтересовался я.
— Привет, хозяин, представляешь, тебя искал!
— Не представляю, — честно ответил я.
— У чуров такая планировка, что черт ногу сломит. Тут вошел, там вышел. Еще двери постоянные.
— Григорий, ты чего здесь вынюхиваешь?
— Да ничего не вынюхиваю, вот те крест!
Бес и правда осенил себя крестным знамением, вот только схватился четырьмя пальцами вместо трех да немножко ошибся с направлением. Либо он резко заделался в католики.
— А что там Митя говорил про артефакты? Мол, ты пошел их искать?
— Вот рыло поросячье, чтоб ему девки давали только по праздникам. Брешет, хозяин, как есть брешет. Я давно хотел тебе сказать, чтобы ты к этому волосатому попристальнее пригляделся. У меня вот недавно ложки пропали…
— Какие ложки?
— Обычные, серебряные. Я их сам у чужан стащил. С риском для жизни — два раза обжегся. Забыл, голова садовая, про серебро, вот и…
— Так, Григорий, стоять! — я окончательно запутался в хитросплетениях искусства ведения диалога беса. Вроде чуть зевнул, а мы тут уже про какие-то ложки беседуем.
От карательной психиатрии и массового расстрела Гришу спасли крики со стороны главного (и единственного, по сути) зала. Причем, крики незнакомые. Я просто давно научился отличать, как орут «мои домашние». Да и клекот Куси с Охриком как-нибудь бы определил. Получалось, кричали… чуры? Почему-то осознание данного факта испугало еще больше.
Поэтому я решил пока повременить с нарушением Женевской конвенции в области пыток нечисти и со скоростью маленького реактивного самолета с внушительным ушами, то есть воздухозаборниками, поспешил к источнику шума.
И облегченно выдохнул, обнаружив в целости и сохранности всех членов своей немногочисленной «семьи»: лихо стояла, сверкая своими новыми (хвала рубцам) зубами, Митя тоже радостно хлопал в ладоши, даже лежащий в заново собранном внизу гнезде Охрик пытался встать. Или изобразить нечто похожее.
Разве что Куся не разделяла всеобщего ликования. Скорее даже напротив — она поднялась на задние лапы, расправила крылья и яростно клекотала, иными словами, была в высшей степени недовольна, словно пыталась отогнать наглых чуров от своего сокровища. Какое там, обычно сдержанные до проявления эмоций лобастые коротышки толпились вокруг гнезда и тыкали длинными пальцами, как хулиганистые мальчишки. Пришлось и мне утолить свое любопытство.
Я продрался сквозь низкие, но очень крепкие ряды нечисти — оказалось, что чем ниже центр тяжести, тем труднее сдвинуть существо с места — и наконец увидел то, что привело чуров в неописуемый восторг. Яйцо, лежащее у края гнезда. То самое, о котором шло столько споров — появилось раньше оно или курица. Простите, грифон. Хотя, справедливости ради, яйцо было здоровенное, почти страусиное, даже будто больше того, которое я экспроприировал в Башне Грифона. Да еще белоснежное, с редкими коричневыми крапинками у основания. Если из такого сделать омлет, то можно… э… что-то я не в ту сторону думаю.
— Так, господа чуры, быстро разошлись. Не замечаете, что мать-героиня нервничает? Давайте, давайте, шаг назад, еще один. Вот видите, не так все и сложно.
Куся тем временем опустилась на четыре конечности, складывая крылья, но все еще недовольно бурча себе под клюв. Пришлось даже подойти и успокоить ее, поглаживая по груди. Вот ведь вымахала.
— Молодец, — похвалил я ее. — Быстро ты. В смысле, вы.
— Это из-за близости Оси, — подсказал мне тут же возникший рядом чур. Совсем молоденький, даже морщины на лбу еще не проступили. — Постоянная близость к Оси другим существам вредна, потому что это сродни излучению. Поэтому здесь долго работать нельзя, вот нас и меняют часто. Но грифоны могут впитывать в себя энергию Оси практически без всякого вреда…
— Так, сгинь, я сказал!
Чур ойкнул и исчез.
— Молодец, говорю, — продолжил я наглаживать Кусю. — Скоро все закончится и мы все будем свободны.
Хотя, что интересно, этот наглый чуренок оказался прав. На грифонов Ось и вправду действовала как-то по-другому. Потому что тот же Охрик в итоге все же поднялся на лапы, подошел и медленно, но вместе с тем решительно отодвинул клювом меня в сторону. Понял, понял, это твоя грифониха и ты ее гладишь.
Зато сказанное дало пищу для размышлений. Так я поговорил с лихо и чертом, и мы сошлись на том, что от Оси надо действительно держаться подальше. Мы не грифоны, хрен знает, что потом случится. Вдруг вторая голова вырастет — тут с одной вон сколько приключений.
Ажиотаж, вызванный появлением яйца, так и не думал проходить. Просто теперь чуры собрались чуть подальше, обнимали друг друга, прыгали и веселились. Буквально айтишники, весь год ходившие наглухо застегнутые на все пуговицы и на корпоративе добравшиеся до алкоголя.
А вот у меня в душе возникло странное, даже какое-то дикое по отношению к событию чувство. Абсолютно мрачное, мертвое, тянущее жилы. Словно я находился одновременно тут и далеко в пустой, выжженой долине Прави. И я знал, что сделала грифониха. И теперь у меня был только один единственный путь — избавиться и от нее, и от ее порождения.
Я тряхнул головой, сбрасывая с себя жуткий морок, явно принадлежавший кому-то другому. А что, если моя связь с Царем царей не прекратилась? Что, если я двойной агент, который думает, что избавился от пут нежизни, но вместе с тем продолжающий невольно работать на нее?
Нет, с таким уровнем паранойи впору стать вторым Хемингуэем. Короче, надо просто поменьше рефлексировать и побольше делать. Даже если и получается как обычно. Проблема в том, что сейчас как раз от меня ничего не зависело. Последней волей Стыня занимались чуры (причем, что-то уж очень долго), а Лео где-то договаривался о какой-то имбовой подмоге.
Мне пришлось страдать практически полдня, исследуя все тоннели и проходы. Скуки ради я даже стал искать Гришу, который снова как в воду канул, но куда там. Я чувствовал, что засранец где-то рядом, дергал за «связь», но бес продолжал играть в индейца, который прячется от бледнолицых. Что только убеждало в мысли, что Григорий задумал какую-то мировую подлянку.
Именно в тоннеле меня и нашел один
