Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

— Запах? — Ворожцов поднял ручку, готовый записывать.

— У камер пахло сыростью, бетонной пылью, хлоркой. На среднем уровне, в коридорах, добавлялось машинное масло и вентиляция, тёплый воздух, принудительная подача. У арены запах менялся: пот, адреналин, горелая ткань после магических ударов, и под всем этим, на дне, кровь. Старая, впитавшаяся в бетон. Это место использовали давно.

Он писал. Мелко, быстро, и я видел, как его рука двигалась по бумаге с отработанной экономностью, ни одного лишнего движения, каждая буква вписывалась в строку ровно, как печатный текст. Десятилетия протоколов. Тысячи допросов. Мозоль, которая стала частью руки.

— Окна, — сказал он.

— Ни одного. За всё время пребывания ни одного окна. Свет только искусственный. Дневное время суток я определял по ритму охраны, смены менялись примерно каждые шесть-семь часов, я считал.

— Звуки снаружи?

— Тишина. Ни транспорта, ни города. Один раз, когда меня вели в коридоре, я услышал что-то, может быть, ветер в вентиляционной шахте, но это всё.

— Ваша оценка расположения?

— За городом, — я услышал собственный голос, и он звучал твёрже, чем я ожидал. — Удалённая промзона или специально построенный объект. Размер здания слишком велик для городской застройки, как я уже сказал, отсутствие внешних звуков подтверждает изоляцию. Завозить двенадцать участников, охрану, оборудование, содержать арену, обеспечивать связь и подавление, при этом оставаясь невидимыми, в городе невозможно. За городом, в закрытом периметре с контролируемым подъездом, это решаемо.

Дознаватель закончил писать и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, что я опознал как профессиональное признание: информация, которую я давал, была детальной, структурированной, с приоритизацией, и он это ценил.

— Вы ведете себя как бывший оперативник, — констатировал он. Утверждение, вопроса не было.

— Я выпускник академии полиции, — сказал я. — С отличием.

Ворожцов снова посмотрел на меня. Секунду, полторы. Человек, который пришёл с пятью автоматами и подавителем, конечно же, не удосужился заглянуть в личное дело барона Крайонова перед визитом. Конечно.

— Академия полиции, — повторил он, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на вежливое несогласие. — Хорошая академия. Возвращение, — он вернулся к допросу. — Вас выпустили. Как?

— После второго боя ведущий объявил смену правил. Детали мутные, я был в состоянии, которое плохо подходит для фиксации информации: ожоги, травмированный палец, адреналин на выходе. Меня вывели из зоны боя, провели по коридору, и на выходе я оказался на улице. Один. Темно, прохладно, грунтовая дорога, лес вокруг. Я шёл до асфальтовой дороги минут двадцать-двадцать пять, поймал попутку, доехал до своих.

— Кто вас встретил?

— Мой напарник, — сказал я. — Евгений Решетников.

Он записал имя. Я заметил, как при фамилии «Решетников» его ручка чуть замедлилась, нажим усилился, и линия стала жирнее. Он знал это имя. Княжеский род Решетниковых не тот, который можно пропустить мимо ушей.

— Ваш напарник искал вас?

— Да, все это время. Он, моя помощница, представитель Канцелярии, которая прикреплена к моему делу, и ещё один человек. Катя, Екатерина Кац. Они все искали.

Ворожцов на секунду перестал писать. Я заметил, как его зрачки чуть расширились при фамилии «Кац», и это расширение длилось меньше секунды, но я его поймал. Барон Кац. Ещё одно имя, которое в определённых кругах значит больше, чем титул.

— Представитель Канцелярии, — повторил Ворожцов. — Имя?

— Соня. Соня Игоревна. Прикреплена к моему делу по линии отдела по вопросам аристократии. Я думаю, вам это несложно проверить.

— Несложно, — подтвердил он и записал. — Роман Аристархович, я задам вам прямой вопрос.

Я ждал.

— Как вы думаете, почему вас выбрали?

Вопрос, к которому я был готов. Я думал об этом каждый день с момента возвращения. Думал, когда кофе обжигал горло и ожоги на руках ныли от тепла кружки. Думал ночью, когда потолок офиса плыл в темноте и в ушах стоял голос ведущего из динамиков, треск колонок и гул пустой арены.

— Потому что я аристократ? — предположил я. — Единственный среди участников. Ведущий использовал это как элемент шоу, значит, организаторы знали, кого забирают. Это был выбор. Меня взяли не случайно и, скорее всего, именно из-за этого.

— А зачем? — Ворожцов наклонился вперёд, корпус чуть подался ко мне, и расстояние между нами сократилось на десять-пятнадцать сантиметров, и от этого движения давление в разговоре выросло, я почувствовал его кожей лица, как сквозняк.

— Варианты, — начал отсчитывать я. — Первый: демонстрация. Показать спонсорам, что организаторы могут достать кого угодно, включая аристократа. Второй: компромат. Заставить барона убить на арене и использовать это как рычаг потом. Третий: проверка. Узнать, на что я способен, в контролируемых условиях. Четвёртый, и мне он нравится меньше всего: это личное. Кто-то конкретно хотел видеть меня на этой арене.

Ворожцов откинулся обратно. Расстояние вернулось, давление спало.

— Четвёртый вариант вы считаете наиболее вероятным?

— Я считаю его наиболее опасным. Вероятность я пока оценить не могу. Мне не хватает данных.

«Ему тоже не хватает, — сказал Чешир. — Но он ближе к ответу, чем ты. У него папка. Люди. Ресурсы. У тебя кот, предположения и плохой кофе. Подумай, кому из вас двоих выгоднее сотрудничать.»

Я подавил усмешку. Чешир, при всей его склонности к паштетной философии, иногда выдавал вещи, которые стоили дороже часовой аналитической сессии.

— Ипполит Антонович, — сказал я, и при произнесении имени его бровь дрогнула, неуловимо, и я зафиксировал: значит, настоящее, ненастоящее имя было бы привычным, отработанным, не вызывало бы реакции. — Вы мне рассказали про охранника, который откусил себе язык. Ментальный блок, который сработал на слове «спонсоры». Ваш специалист подтвердил магическое воздействие. Вопрос: сколько ещё людей с похожими блоками вам попадалось?

Ворожцов замер. На секунду, может быть, на полторы. Руки на папке неподвижны, лицо каменное. Я ждал.

— Это первый подтверждённый случай в моей практике, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Но по архивам Приказа есть ещё три, за последние два года. Все закрытые дела. Все с нулевым результатом.

Я сложил в голове. Семь. Три архивных, три карловских, один арены. Семь случаев одного почерка. Одного мага. Одного заказчика.

Я не произнёс число вслух. Я держал его внутри, и оно жгло, как горячий металл, потому что семь случаев, рассредоточенных по времени и месту, означали систему, система означала ресурсы, деньги, защиту и цель. Это был род. Верхний, с доступом к ментальной магии, с длинными руками и привычкой убирать свидетелей изнутри.

— Роман Аристархович, — сказал Ворожцов, и его голос стал тише, плотнее, как будто он нагнулся к моему уху, хотя физически не двинулся. — У вас